Многие из этих писем воодушевляли меня. Люди, не смыслящие ни в медицине, ни в юриспруденции, спрашивали, могут ли чем-то помочь, существует ли фонд оплаты юридической помощи Винсу, куда можно пожертвовать деньги. Люди выражали желание навестить его в тюрьме.
Услышав рассказ о том, как вы помогли Винсу покончить с его многолетними муками, я была потрясена и смущена. Почти двадцать лет назад я стала медсестрой из-за горячего желания прилагать все усилия к тому, чтобы к проблемам других людей прислушивались без предрассудков и предвзятости. Есть ли возможность добровольно помочь вам в вашем деле?
Некоторые письма информировали. Врачи, занимавшиеся другими случаями болезни Хантингтона, делились советами относительно лечения. Ученые посвящали в подробности новейших лекарственных терапий. Юристы и врачи порицали систему, не отправившую тяжелобольного человека прямиком в больницу.
Доктор Гилмер, я работаю врачом общей практики и только что услышал о вас по радио. Ваша история – одно из величайших свидетельств ценности умения прислушаться. Мы, медики, насмехаемся над нравственностью, позволяя системе сажать за решетку психически больных людей. Мы способны на большее.
Некоторые из этих писем надрывали мне душу. Были письма от старых друзей Винса, которые ничего не знали о случившемся и впервые услышали об этом по радио. Писали однокашники Винса по медицинскому факультету и армейские сослуживцы. Они делились историями о его отзывчивости, доброте и бесшабашном чувстве юмора.
Мы с Винсом учились вместе на медицинском факультете. Я был потрясен, услышав эту историю. Все никак не могу полностью осмыслить это. Он был таким искренним, таким бескорыстным. Пожалуйста, дайте мне знать, если я могу ему чем-то помочь.
Были письма, причем немало, от людей, лично знакомых с тем, что такое нейродегенеративные заболевания.
Я только что прослушал выпуск радиопередачи «Настоящая Америка» и хочу поблагодарить вас. Пока слушал, все время вспоминал о моем отце. В 2007 году он непонятно как упал с лестницы, а месяц спустя его арестовали за хранение детской порнографии. Это стало шоком для всех родных, но с самого начала мне было ясно, что мы имеем дело не только с преступлением. Мои родители развелись, когда мне было четыре года, так что я рос без папы, но это никак не соответствовало всему, что я о нем знал. Суд счел, что он не представляет угрозы обществу, но все равно ему грозило от шести до десяти лет в федеральной тюрьме…
Никто не предположил, что ему нужно к неврологу. Я принялся доказывать суду, что перед ними нездоровый человек. Эксперт нашел его «симулянтом». Как только я услышал в вашей передаче про «симуляцию» Винса Гилмера, я понял, что речь пойдет о неврологическом расстройстве…
Я не врач, но предположил, что у него деменция с тельцами Леви. Эксперты сказали мне, что у них нет оснований считать, что отец ей страдает. К счастью, федеральное правосудие вершится медленно, и я смог показать отца неврологу, который согласился, что это может быть деменция, альцгеймер или хантингтон. С диагнозом я смог организовать ему государственную медпомощь и отложить вынесение приговора, а еще через год он умер.
Как вы знаете, тюрьмы не приспособлены для людей в таком положении, у судов нет возможности назначать альтернативные наказания, и НИ ОДИН из тех, с кем я разговаривал, ни с чем подобным никогда не сталкивался. Как могут все эти профессионалы из судебной системы не думать о введении обязательного обследования на неврологические заболевания?
В наших тюрьмах полно психически нездоровых людей. Возмутительно, сколько людей вроде Винса и моего папы сидят за решеткой без учета их болезней. Для нашей страны неприемлемо сознательно выносить стандартные приговоры людям со стремительно прогрессирующими неизлечимыми заболеваниями.
Спасибо за ваше участие к коллеге по профессии и за то, что рассказали эту историю.
Многие письма пришли от потомков больных Хантингтоном, которые спрашивали меня, нужно ли им провериться на наличие этого заболевания. Ставить диагнозы по переписке я не могу. В таких случаях я ограничивался пояснениями по особенностям болезни и специфике генетических обследований и рекомендовал обратиться к лечащему врачу.
Поскольку это неизлечимая болезнь, советовать людям пройти тестирование бывает очень непросто. С одной стороны, знание о положительном результате может позволить человеку подготовиться к худшему и принять обоснованные решения. С другой – это может превратить жизнь в тревожное ожидание появления симптомов.
Столь же тревожным может быть и незнание. Мало кому хочется жить в постоянном страхе, то и дело задаваясь вопросом о наличии бомбы замедленного действия в своих генах. В конечном итоге, тестирование проходят только около половины детей родителя с болезнью Хантингтона.
– А как бы поступил ты? – спросила меня Дейдре, когда я рассказал ей об этих сложностях.
– Я бы выяснил это и спланировал остаток своей жизни. А ты?
– Не знаю. Ты же в курсе, что у моих родственников бывала деменция, – сказала Дейдре, нахмурившись. – Если бы на нее можно было провериться, не уверена, что захотела бы узнать о своей участи заранее.
Винс уже знал о своей участи. Поэтому вопрос состоял в том, как помочь ему прожить остаток жизни.
С каждой неделей папка с письмами на моем рабочем столе в клинике становилась все толще. И чем больше я читал их, тем яснее понимал, что следующие шаги следует предпринимать в юридической плоскости. Винса осудили, поскольку посчитали его симулянтом. Сейчас известно, что у него болезнь Хантингтона. Можно ли облегчить его положение правовыми средствами?
В конце апреля я получил факс от юристки из Техаса по имени Дженнифер Бреворка. Она проявила живой интерес к этой истории.
История с доктором Гилмером привлекла мое внимание по двум причинам. В 2002–2004 годах я жила в Эшвилле и работала репортером криминальной хроники в газете Citizen-Times, поэтому хорошо знаю Кэйн-Крик и окрестности. Я также работала секретарем канцелярии федерального окружного суда в Эбингдоне, штат Вирджиния, где рассматривалось дело доктора Гилмера.
Я пишу, чтобы предложить мою помощь вам или другим юристам, с которыми вы сотрудничаете, в деле освобождения доктора Гилмера из тюрьмы. По опыту работы в федеральном суде я знакома с особенностями федерального судопроизводства в порядке проверки оснований лишения свободы. Я буду рада безвозмездно помогать в справочно-правовой работе, подготовке документов и непосредственно судебном процессе.
Еще раз спасибо за вашу настойчивость и напряженный труд.
В тот же день я позвонил Дженни, и после обмена любезностями она сказала, что собирается в Северную Каролину повидаться с родными, поэтому заедет в Эшвилл.
«Долгожданный отпуск, – сказала она. – Я училась на юрфаке Дюкского университета, обожаю эти края, и мы с мужем давно хотим устроить себе длинные выходные».
Четыре недели спустя, в мае, весна была в самом разгаре. По пути на ужин в центре Эшвилла Дженни говорила, что скучала по этим краям, но не по кумовству местной политики и судебной системы.
– У меня масса вопросов к этому судебному процессу, – начала она. – Мне вот интересно, был ли у Винса адвокат, когда он отказался нанять эксперта по СИОЗС на деньги, выделенные судом. Это непростительно, если адвокат тогда еще был и они не использовали эту возможность.
Кроме того, она затронула тему состояния аффекта. Эта стратегия защиты подразумевала бы, что, находясь с Долтоном в машине, Винс был не в состоянии контролировать свои мысли и поступки и, следовательно, не виновен в преступном умысле. Вирджиния – один из немногих штатов, где это допускается законом.
Выглядела Дженни почти грозно. Эта худощавая женщина с длинными черными волосами и огромными внимательными глазами была преисполнена решительности. Внешняя приветливость скрывала отточенный ум. Она могла и легко пообщаться с любым южанином, и быть своей в компании интеллектуалов.
