Винс говорил правду. Он не был ни лжецом, ни притворщиком, ни злостным симулянтом. Просто его мозг «работал неправильно».
Поэтому диагноз «болезнь Хантингтона» стал своего рода реабилитацией. Да, заболевание тяжелое. Да, оно прогрессирует. Да, этот диагноз равносилен смертному приговору.
Но сейчас Винс был спокоен.
Вопреки всему, он был умиротворен.
12
Последствия
Первую трансляцию передачи «Доктор Гилмер и мистер Хайд», которая стала плодом наших с Сарой трудов, мы с женой пропустили – вернулись из похода по горам и кормили детей. Пришлось дождаться повторной трансляции поздно вечером и потихоньку слушать в спальне, чтобы не разбудить Кая и Лею.
Во время передачи мы практически ничего не говорили. Заключительный аккорд нашей работы свелся к пятидесяти кратким минутам, и я был горд тем, что у нас с Сарой получилось. Но чувство удовлетворенности было не главным. Я испытывал какую-то печаль. Слушая эту историю от начала и до конца, голоса знакомых мне людей и самого Винса в финале, я мог думать только о том, что это настоящая трагедия. Трагическая смерть Долтона, трагическое детство Винса, трагическая ошибка правосудия, трагически поруганная семейная любовь. Трагически унаследованная неизлечимая тяжелая болезнь.
Когда передача закончилась, мы оба расплакались. А потом, промокая глаза простыней, Дейдре задала мне примерно тот же вопрос, что и Сара после нашего первого посещения тюрьмы: «Ну и что теперь будем делать?»
Сначала я не знал, что ей ответить. Вплоть до этого момента у меня была одна-единственная цель: разобраться, что же произошло с Винсом Гилмером, и рассказать об этом максимально честно и откровенно.
Моей попутчицей на этом пути была Сара. Но я уже давно понял, что для нее работа завершится с выходом этой передачи в эфир. Сара – журналистка, а не правозащитница. И это не она живет в Северной Каролине с фамилией осужденного убийцы. К тому же она уже приступила к следующей работе – репортажу-расследованию об убийстве балтиморской старшеклассницы под названием «Сериал». Я был благодарен Саре за опыт и дружбу и сожалел, что наши дороги расходятся. «Мы сделали это вместе, Бенджамин, – сказала мне Сара через неделю после выхода передачи в эфир. – Но теперь это твое. От тебя зависит, что будет дальше».
Как объяснила мне Сара, истории живут своей жизнью. Задача журналиста – запечатлеть их и рассказать максимально правдиво и доходчиво. Но после выхода истории в свет она видоизменяется. Равным образом, как и твои отношения с ней.
Именно так и было со мной в первые несколько недель после выхода передачи в эфир. Когда мы с Сарой только начинали работать вместе, я видел этот сюжет как рассказ о жителях Кэйн-Крик и отдельно взятом человеке (обо мне), столкнувшихся с парадоксальным актом насилия, совершенным Винсом Гилмером. Мы пытались ответить на два вопроса. Что могло толкнуть человека на убийство собственного отца? И как совместить доброго доктора, о котором мне рассказывали ежедневно, и человека, севшего в тюрьму?
После знакомства с Винсом сюжет стал скорее медицинским детективом – с этим человеком очевидно что-то неладно, но что именно?
Но теперь, когда мы получили неврологический диагноз и поведали миру правду, интерпретация изменилась в очередной раз. Причиной моего участия была не личная любознательность и не медицинский интерес. Оно было обусловлено моральными основаниями. Вопрос, стоявший передо мной, звучал просто: «Как я могу помочь этому человеку?»
Пока я этого не знал, но не было ясно, что я уже не могу оставить Винса. Это было бы против моих моральных принципов. О том, чтобы отвернуться от него, не могло быть и речи. Он рассчитывал на меня. Как и его родные.
После выхода передачи в эфир я позвонил Глории, матери Винса. Я не знал, как она отреагирует. Сара предупреждала меня, что иногда люди реагируют на рассказы о них непредсказуемым образом. Особенно если истории свидетельствуют о семейном неблагополучии.
Но Глория не была возмущена. Она плакала.
– Спасибо вам. Спасибо, что рассказали историю моего мальчика. Это не случайность. Мы же знаем, что вы посланы Господом, чтобы помочь ему, – поблагодарила она.
– Мы просто хотели как лучше, – сказал я, опешив.
Сначала я понимал, как должен отнестись к благодарности. Я был смущен ее пылом и намеками на божий промысел. Пусть я и сын капеллана, но отнюдь не считаю себя исполнителем воли Господней. Я просто неравнодушный врач, который видит нуждающегося в помощи больного. Я ведь приносил клятву Гиппократа.
Однако во время разговора с Глорией я осознал, что вера в божий промысел была для нее самым доступным способом принять то, что произошло с ней и ее семьей. Ее жизнь была исполнена страданий – побои Долтона, его болезнь, смерть от рук сына, бесследное исчезновение дочери. Винс был для нее лучиком света – добросовестный сын, посвятивший себя служению людям. Лишившись и этого, она обрела единственную опору в вере. Она была просто обязана верить, что Господь смилуется над ней.
– Я знала, что Господь нас не оставит. На разборе Библии мы только что проходили этот стих из послания к Евреям: «А без веры угодить Богу невозможно; ибо надобно, чтобы приходящий к Богу веровал, что Он есть, и ищущим Его воздает».
Мне было ясно, что Глория так и не получила воздаяния за свою веру. Последние двадцать лет ее жизнь была чередой трагедий. Дело было не только в Винсе. В тот день она рассказала мне по телефону поистине ужасающую историю о его сестре. Дайана безвестно отсутствовала уже почти десять лет.
– Я знаю, ее убили, – поделилась Глория.
Она рассказала, что Дайана состояла в абьюзивных отношениях с неуравновешенным садистом из Мобила, штат Алабама. За год до суда над Винсом он насильно увез ее и жестоко избил, сломав несколько ребер и глазницу.
– Какой ужас, – сказал я.
– Вы еще всего не знаете, – тихо продолжила Глория. – Он позвонил мне, когда избивал ее, и заставил слушать. Мне было слышно, как моя девочка рыдает и зовет на помощь, а я ничего не могу с этим сделать. Как когда я разговаривала по телефону с Винсом в тюрьме и он рассказывал, что надзиратели его избивают. Только еще хуже, потому что с Винсом я хотя бы понимала, куда обращаться. А с Дайаной… я ведь даже не знала, где она.
В конце концов фэбээровцы нашли Дайану едва живой. Ей пришлось провести в больнице несколько недель, а ее бойфренд ударился в бега. Со временем его поймали и посадили. Но, в отличие от Дайаны, он был из богатой семьи, и родственники смогли обходными путями вытащить его из тюрьмы. Вскоре после этого его родители умерли, оставив сыну многомиллионное наследство.
– Как раз тогда она и пропала. Я ничего не слышала о ней вот уже девять лет, – закончила Глория.
– И поэтому она не пришла на суд, чтобы подтвердить показания Винса?
– Да. Все мои детки. Боже милостивый. Все мои так настрадались. Долтон от своих ненормальных мозгов. Дайана от этого своего. Винс от тюремщиков.
Разговор с Глорией заставил меня разозлиться. Не на нее саму, а на выпавший ей жребий. Я не могу изменить диагноз Винса, не могу ничего поделать ни с абьюзом Долтона, ни с исчезновением Дайаны. Но я могу помочь Винсу получить лечение и помощь, в которых он нуждался. Я могу, или хотя бы могу попытаться, стать тем, чем меня считает Глория: доказательством того, что в этом мире все же есть радость, справедливость и человечность.
– Мы вытащим его оттуда, – пообещал я Глории.
Но, повесив трубку, я то и дело задавал себе один и тот же вопрос: «Каким образом?»
Помощь пришла, откуда не ждали, – от Почтовой службы США. Через неделю в Кэйн-Крик начали приходить письма. Это были не восторженные отзывы о передаче. Речь в них шла о Винсе.
Люди спрашивали, как можно ему помочь. Спрашивали, по-прежнему ли он в тюрьме. Не стало ли ему лучше, и можно ли помочь ему деньгами. Они понимали, что с ним обошлись несправедливо, и печалились о нелепой жизни Долтона, погубленного болезнью, о которой он не знал.
