«Вы же тоже Гилмер, – сказала мне по телефону мать Винса, когда я рассказал ей о своем плане. – Можете навещать его, когда хотите. Как по мне, вы член нашей семьи.
Настоящие родные Винса были на другом конце страны, безвестно отсутствовали или уже скончались. Глория могла позволить себе приехать из Алабамы только раз в несколько месяцев. Все остальное время Винс был один.
На этот День благодарения к нему приехали мы. Въезжая на огороженную колючей проволокой тюремную парковку, я искренне надеялся, что этого будет достаточно.
– Папочка, подними! – попросила Лея умоляющим голосом в приемной тюрьмы.
Она все еще не очень понимала, почему ее торжественным праздничным выходом стало посещение тюрьмы. Нам не позволили взять с собой наши обычные детские развлечения – книжки, игрушки, снеки, – а ребенок, которому нечем себя занять, быстро становится капризным. Мы с Дейдре делали все возможное, чтобы успокоить дочь. Истерика в тюрьме была бы совсем некстати.
Я поднял Лею, усадил ее к себе на плечи, и она забарабанила ножками по моей груди. К нам подошла надзирательница и потребовала снять обувь для проверки. Каю и Лее это показалось забавным. Потом она велела нам поднять руки для личного обыска. Мы с Дейдре так и сделали, и дети запрыгали от восторга. Им было интересно, весело и, как ни удивительно, совсем не страшно.
Когда мы входили в тюремное здание, Кай сказал, что это похоже на шоколадную фабрику Вилли Вонка. Это меня удивило – высокие металлические заборы и колючая проволока сверкали на солнце, но ничего эксцентричного в этом не было. Впрочем, когда за нами захлопнулись тяжелые стальные двери, настроение Кая изменилось.
– Пап, мне кажется, это не очень приветливое место, – заметил он.
В сопровождении одного из надзирателей мы вошли в зал свиданий. Детишки почувствовали себя немного свободнее, их забавляло, что все вокруг одеты в оранжевые робы. Они изучали украшения на стенах – на одной был изображен пейзаж расположенного поблизости национального парка, на другой гордо красовался орел.
– Папуль, а Винс ходит гулять в этот парк? – спросила Лея.
– Не думаю, детка. Доктору Винсу нельзя отсюда выходить.
Мы объясняли детям, что Винс живет в этой тюрьме, но, видимо, они не совсем поняли, что это значит. Да и Дейдре тоже. Она впервые в жизни посещала тюрьму, и чувствовала себя на удивление незащищенной в этой абсолютно чуждой ей среде.
– Я рад, что сейчас ты со мной рядом, – прошептал я, сжав ее руку.
Двери открылись.
– Это он? – спросила Дейдре.
В дверном проеме показался Винс в сопровождении надзирателя. Увидев нас, он расплылся в улыбке.
– Здравствуйте, доктор Гилмер, – произнес он, запинаясь.
– Здравствуйте, доктор Гилмер, – отозвался я. – Это моя семья: Дейдре, Кай и Лея. Давайте знакомиться.
Сначала я беспокоился, что вид Винса с его седеющей бородой, недостающими зубами и бегающим взглядом может напугать детей. Но назначенный доктором Энгликером антидепрессант снял некоторые самые заметные симптомы, а щербатая улыбка Винса в наш адрес была такой приветливой, что мои опасения быстро прошли.
Винс выпрямился и протянул к нам руки. Дети встревоженно взглянули на меня и слегка отпрянули, поэтому я подошел и обнял его. Следующей была Дейдре, затем отличилась Лея. Кай, как самый стеснительный из нас, нервно улыбнулся, когда Винс сгреб его руками.
– Рад знакомству, – ответил Винс.
– Рад знакомству, – собезьянничал Кай.
– Я рада наконец-то познакомиться с вами лично, – сказала Дейдре. – Столько слышала о вас, теперь вы как член нашей семьи.
Трясущейся рукой Винс смахнул слезу, несколько раз моргнул, и его лицо исказилось. Дети смотрели на это боязливо. Они не понимали, то ли этот человек силится улыбнуться, то ли корчится от боли. Я и сам не очень понимал, что это – радость, печаль или все вместе взятое.
А потом я сообразил: ведь Винс в тюрьме уже почти десять лет. Последний раз он обнимал ребенка в 2004 году, когда принимал своего последнего пациента в Кэйн-Крик.
Заключенные часто рассказывают об одиночестве и изоляции, но они страдают еще и от недостатка человеческих прикосновений. Как правило, они вступают в физический контакт либо при проявлениях агрессии, либо в связи с особенностями тюремного режима – применением наручников и фиксирующих приемов.
Теплые прикосновения случаются куда реже. Обычные скоротечные обнимашки наших детей глубоко тронули Винса. Он потрепал Кая по голове и легонько подтолкнул его в нашу сторону.
– Теперь тебе пора на ту сторону стола, дружок, – сказал он.
Мы поиграли в карты Uno. В первом туре победил Кай, во втором – Дейдре. Винсу не везло, и оба раза он оказывался с кучей карт на руках.
– Как вы себя чувствуете? – спросил я Винса, когда после второго тура Дейдре и Кай пошли к торговым автоматам.
– Я… я в порядке, мне… мне сильно лучше от СИОЗС. Настроение лучше. Как бы это правильно сказать? Мне не так тревожно.
Действительно, Винс выглядел получше. По сравнению с августом, когда я навещал его в прошлый раз, он немного поправился. Он был аккуратно подстрижен под ежик, видимо, попросил об этом перед нашим визитом. Темные круги под глазами сохранились, но стали менее выраженными, чем прежде.
– Доктор Энгликер говорил мне, что назначенные вам лекарства действительно помогают. С настроением, с треморами, со всем этим, – продолжил я.
– Святая правда. Я как будто прихожу в себя. Но мне все время жарко. Летом был кошмар. Я спал на голом бетонном полу, потому что так было прохладнее. Здесь кондиционеров нет, и с меня пот просто градом лился.
– Что значит, нет кондиционеров? – спросила Лея.
– Это непонятно, дочка, но их здесь так и не установили, – объяснил я.
Дейдре и Кай вернулись от торговых автоматов с охапками всякой всячины.
– Мы набрали доктору Винсу газировки, сникерсов, шкварок, сырных крекеров, чипсов и арахиса в сахаре! – сообщил Кай, вываливая все это на стол.
– Ура! – воскликнула Лея, забираясь ко мне на колени.
Винс, Лея и Кай принялись восторженно уплетать угощение. Винс казался мне совершенно другим, похожим на того большого ребенка, о котором рассказывали в Кэйн-Крик. Глядя на то, как он веселится с моими детьми, я наконец-то инстинктивно понял, о чем говорила мне Глория.
Все мы Гилморы. Винс, Дейдре, Кай, Лея, Глория и я.
Мы одна семья.
В тот день мы пробыли в тюрьме два часа – достаточно для того, чтобы уровень сахара в крови подскочил, снизился и вернулся к норме. После этого Лея уснула на коленях у Дейдре, а Кай сосредоточенно тасовал колоду карт Uno. Дети вели себя прекрасно, а я объяснял Винсу подробности нашего плана с помилованием.
– Мне нужен справедливый суд. И это все, что мне нужно, – проговорил он.
– Мне бы тоже этого хотелось. Но еще больше я хочу, чтобы вы получали необходимый уход, – ответил на это я.
Говорить о том, что жить ему осталось не так долго, было неловко. И все же я так и поступил, предварительно убедившись, что Лея спит, а Кай поглощен своими картами.
– Болезнь будет прогрессировать, Винс, – продолжил я, понизив голос. – Мы потратим годы на подготовку нового суда, а в итоге вы станете…
– Трупом.
– Я хотел сказать – станете недееспособным. Но и это тоже неправильно. Я хочу, чтобы вы снова увидели природу, чтобы за вами был уход, и не в тюремной камере. Лучший вариант для этого – помилование. На должности губернатора будет демократ, наверное, он к нам прислушается. Народ уже работает над этим вопросом…
Но Винс перебил меня:
– Я хочу, чтобы люди знали, что здесь творится, – неожиданно горячо заговорил он. – Я хочу, чтобы люди знали, что меня пытали.
– В смысле? – сказала Дейдре. – Карцер и тому подобные вещи?
Винс кивнул и уперся взглядом в пол.
– Нас избивают. Нас травят слезоточивым газом. Отбирают у нас еду, – начал он и осекся. – В Уолленс-Ридж было хуже, но и здесь случается тоже. Меня больше недели продержали в карцере, потому что надзирателю показалось, будто я обматерил его, когда он меня разбудил и стал шариться в моих вещах. Не думаю, чтобы я действительно обматерил его, но я плохо реагирую на стресс. Я пять дней держал сухую голодовку, пока доктор Энгликер не вернулся из отпуска и не вытащил меня. Не знаю, что бы я делал без этого человека.
