– Как же это несправедливо! – воскликнула Джери, юная женщина из юридической фирмы.
– Вы и половины не знаете, – ответил на это я.
Через неделю после нашей встречи фирма Hunton&Williams официально согласилась работать с нами, бросив нам на подмогу лучшие силы практики бесплатной юридической помощи во главе с Джери Гринспен.
Она была отнюдь не студенткой-практиканткой, за которую я ее принял. На самом деле в Hunton&Williams ее считали восходящей звездой. Она отвечала всем требованиям, которые обычно предъявляют к сотрудникам подобных авторитетных фирм, но при этом отдавала явное предпочтение гуманитарной проблематике. Скромная и простая в общении Джери являла собой идеальную комбинацию чуткого адвоката и несгибаемого мастера тактики.
Впервые мы с Дон обстоятельно поговорили с ней в машине по пути в Мэрион. Джери подробно обрисовала план получения помилования для Винса. «В первую очередь нам нужна убедительная аргументация», – сказала она.
Джери знала, что подробности этой истории я помню буквально наизусть, а Дон свела в таблицу все результаты медицинских обследований Винса начиная с 2004 года. «Осталось только превратить все это в связный рассказ и устранить пробелы», – подытожила она.
Меня особенно беспокоил один такой пробел. Выписка из официального заключения доктора Фикса была приобщена к протоколам суда над Винсом. Но мы знали, что до его экстрадиции из Эшвилла было и другое обследование, которое организовал адвокат Стивен Лидсей. Результатов этого обследования, которое провел доктор Тони Скиара, я так и не обнаружил. По общему мнению Дон и Джери, они могли бы дать ключ к пониманию состояния психики Винса в то время.
Вот почему я и позвонил Стиву Линдсею, который с видимым удовольствием предался воспоминаниям о своей работе по этому необычному делу.
– Я понимал, что с Винсом Гилмером что-то не так, – рассказал он. – Поговорил с ним и сразу понял, что что-то с ним неладно, и не в том смысле, что он хладнокровно убил человека. Разумеется, мне было ясно, что сделал это именно он и что сядет он надолго. Но я считал, что сидеть он должен в психиатрической больнице, а не в тюрьме.
Я рассказал Стиву, что мы надеемся добиться помилования для Винса, и спросил, что он думает по этому поводу.
– То, что его подвергали таким мучениям и не оказывали никакой помощи, вызывает у меня отвращение. Как юрист и как человек я считаю, что своими страданиями Винс уже давно расплатился за содеянное, – заключил Стив.
– Мне представляется в корне ошибочным карать человека за то, что он психически болен. Не помню подробно Восьмую поправку, но наказание Винса уж точно и жестокое, и необычное, – заметил я.
– В судах это обычно обходят, называя наказание не необычным или не жестоким. Потому что для нарушения Восьмой поправки оно должно быть и тем и другим. Но вы правы, разумеется. Диагноз психической болезни целиком меняет ситуацию. Именно поэтому я и попросил доктора Скиару обследовать Винса.
– А почему это так и не всплыло на суде?
– Потому что я уже не был адвокатом Винса, – просто ответил Стив.
Казалось совершенно диким, что никто не обратился к этому документу, прежде чем приговорить человека к пожизненному тюремному заключению. Он был единственным свидетельством психического состояния Винса непосредственно после убийства отца. Возможно, Николь Прайс просто не пожелала ничего знать об этом.
Однако все наши попытки связаться с доктором Скиара ни к чему не привели. В ответ на просьбу Дон предоставить результаты обследования он несколько недель отмалчивался. А когда я приехал к нему в офис, чтобы встретиться лично, он отказал мне в приеме через своего секретаря.
Что было в этих бумагах? И почему мне нельзя ознакомиться с ними? Это было непонятно, как, собственно, и многое другое в истории Винса. Единая картина не складывалась. Чего-то не хватало. Знать бы только, чего именно.
Ходатайствовать о помиловании можно по-разному. Мы собирались составить подробную пояснительную записку с аргументацией в пользу помилования и сопроводить ее соответствующими подкрепляющими доказательствами: медицинской документацией, судебными протоколами и заверенными показаниями экспертов, сотрудников тюремной администрации и людей, знавших Винса до убийства.
Дон и Джери должны были не только сформировать правовое основание, но еще и убедить политика в том, что условное помилование будет правильным решением, которое не повредит его репутации. Если коротко, то, по их мнению, на момент убийства отца Винс страдал болезнью Хантингтона и, следовательно, не контролировал себя, а поскольку эту болезнь у него так и не диагностировали, суд руководствовался неполной информацией. Винса следовало признать невиновным по основанию невменяемости или хотя бы виновным в убийстве по внезапно возникшему умыслу, а не в предумышленном убийстве при отягщающих обстоятельствах.
По законодательству Вирджинии максимальным наказанием за убийство по внезапно возникшему умыслу является десятилетний тюремный срок. Винс уже отбыл его, и таким образом продолжающееся заключение является несоразмерным наказанием за его преступление, тем более что в тюрьме он не получает необходимой медицинской помощи и его заболевание обостряется.
Джери тщательно проанализировала правоприменительную практику в поисках прецедентов. Это оказалось трудным делом, поскольку больные с аналогичным диагнозом крайне редко совершают насильственные преступления. Тем не менее ей удалось найти несколько сопоставимых случаев. В первом из них страдавшая болезнью Хантингтона женщина по имени Гленда Сью Колдуэлл из Джорджии в 1985 году застрелила своего сына и ранила дочь. В отличие от Винса, Колдуэлл подозревала, что унаследовала эту болезнь, и ее адвокаты сделали это ключевым элементом своей позиции по делу. К несчастью, ее судили задолго до появления генетического тестирования, поэтому в отсутствие окончательного диагноза врачей ее приговорили к пожизненному тюремному заключению. Окончательный диагноз был поставлен через девять лет, когда стал доступен ДНК-анализ. Дело было пересмотрено, и судья признал женщину невиновной по основанию невменяемости.
В 2001 году Джеральда Вуда, страдавшего болезнью Хантингтона судили за нанесение смертельных телесных повреждений соседу по дому престарелых. Его признали недееспособным.
В 2012 году некая Тоня Макки утопила своего младенца в туалете приюта для бездомных. Макки знала, что в ее семье были случаи болезни Хантингтона, и назначенное судом обследование подтвердило, что она ее унаследовала. Суд признал Макки невменяемой в связи с психическим заболеванием.
Истории были печальные. Но они показывали, что в свое время судебная система могла и должна была отнестись к Винсу иначе, будь у него корректный диагноз. Как минимум он мог бы уверенно рассчитывать на признание невиновности по основанию невменяемости. А как показывают дела Макки и Вуда, его, возможно, признали бы неспособным отвечать перед судом, а уж защищать самого себя и подавно.
Тщательно изучив историю болезни Винса и судебные документы, Джери позвонила мне и сказала:
– У меня в голове не укладывается, как можно было решить, что этот человек способен защищать себя на суде. Он же был явно не в себе.
– Тогда этого не поняли и не поверили ему, – ответил я.
– Ну а сейчас придется, – сказала Джери.
Это была моя часть работы: привлечь на нашу сторону специалистов по болезни Хантингтона и разъяснить губернатору, насколько это тяжелое заболевание. Нам нужно будет убедить губернатора, что при таком диагнозе дальнейшее пребывание Винса в тюрьме необоснованно и в этом нет необходимости. Пенитенциарная система не обеспечивает ему тот уровень помощи, который предоставляют медицинские учреждения. Оказавшись в одном из них, он перестанет представлять угрозу для окружающих и самого себя.
В ходе этой работы я познакомился с целым рядом блистательных умов. После моего доклада о случае Винса на ежегодной научной конференции по проблемам болезни Хантингтона группа специалистов пригласила нас с доктором Энгликером на ужин. Я сразу понял, что это особенные ученые и врачи с общей целью сделать болезнь излечимой.
