– Папа, давай успокоимся. А потом…
– Быстро, Норберт! – Старик задыхался, слюна летела из его рта. – Мне нельзя это снова забыть!
Он резко повернулся к двери. Хайнлайн мягко, но твердо развернул его за худые плечи.
– Что именно ты боишься забыть?
– Что за вопрос? – Старик посмотрел на него как на слабоумного. – Что мне нужно умереть.
– Что тебе… что?
– Конечно! – энергично кивнул старик. – Это мое единственное желание! Оно всегда во мне! Всегда, понимаешь? Я знаю, что оно здесь, но часто не могу его назвать. И когда наконец вспоминаю, оказывается поздно, я устаю, и оно снова ускользает. Хотя остается тут, – Хайнлайн-старший постучал себя по виску, – все равно остается. – Он смотрел на сына с отчаянной мольбой. – Я растворяюсь, Норберт. Я не властен над своим состоянием, но я не намерен сидеть сложа руки. Значит, должен покончить с этим. Хотя бы это я смогу еще сделать.
Такой разговор уже был однажды. Тогда, после его обнаженного буйства на балконе, Хайнлайн принял это за краткий приступ отчаяния.
– Папа, пожалуйста, – вздохнул он. – Тебе не обязательно умирать.
– Но я этого хочу. – Старик улыбнулся усталой, изможденной улыбкой. – Ну же. – Он взял Хайнлайна под руку. – Принеси мне нож и…
– Нет, я этого делать не буду.
– Почему? Ты же быстрее меня!
– Дело вовсе не в…
– Норберт! – воскликнул старик, нетерпеливо махнув рукой. Этот жест, отточенный годами отцовского раздражения, швырнул Хайнлайна в воспоминание о детстве, когда отец раздражался на своего упрямого сына. – Ты должен мне помочь!
– Как ты можешь просить меня об этом?!
– Но ты ведь мой сын… – Голос его дрогнул, глаза потускнели в какой-то жалобной, детской неуверенности. – Или нет?
– Конечно, да.
– Значит, я – твой отец.
– Несомненно.
– Я тебя воспитал.
– Так и есть.
– Я дал тебе жизнь.
– Верно.
– Взамен я имею право потребовать от тебя, чтобы ты помог мне завершить мою.
Старик говорил с полной серьезностью. Проблески ясности становились все реже, и до сих пор Хайнлайн дорожил каждым из них. И этот наплыв тоже пройдет, но впервые ему хотелось, чтобы он прошел как можно скорее. Однако отец не собирался доставлять ему такого удовольствия – пока что.
– Это мое желание, Норберт.
– Никто не имеет права отнимать жизнь у другого.
– Разве что по его просьбе.
– Я этого не сделаю, я…
– Довольно! – воскликнул старик. – Я твой отец, и ты обязан мне подчиниться! Господи Боже, неужели ты не можешь хотя бы раз поступить так, как того от тебя ждут?
Его голос сорвался на крик, лицо покраснело под пергаментной кожей.
– Всю жизнь ты был трусом! Уклонялся от всего! Я старался воспитать в тебе мужчину! И каков результат? Посмотри на себя, Норберт! Тряпка ты! – Его костлявый указательный палец ткнулся в выглаженную грудь рубашки сына. – Жалкий трус!
– Папа, прошу тебя. Я не…
– Нет, ты жалкий… – Старик моргнул. – Не так ли?
– Нет, – твердо ответил Хайнлайн.
– Ах. А… – Взгляд его затуманился, глаза стали пустыми. – А кто вы тогда?
– Это же я. Норберт.
– Норберт? – Старик прикусил нижнюю губу. Это имя было ему столь же чуждо, как и облик высокого мужчины с опущенными плечами, который унаследовал между прочим характерную впалую переносицу и крючковатый нос.
– Отдохни немного, – сказал Хайнлайн и осторожно усадил отца в потертое кресло с ушами, мягко вдавив его в ветхие подушки.
– Норберт, – пробормотал тот, пока Хайнлайн накинул ему плед на колени. – У меня есть сын с таким именем.
– Знаю, – улыбнулся Хайнлайн.
– Ах! Вы его знаете?
– Даже очень неплохо.
– Он же хороший мальчик, не правда ли?
– Я тоже так думаю.
– Да, – кивнул старик. – Его мать рано умерла, и мне пришлось растить его одному. Времена тогда были нелегкие, знаете ли, и я бывал довольно строг. Нелегко заменить ребенку любовь матери, но я старался. Я не всегда умел это показать ему, но любил его с самого рождения.
– Он это знает. – Хайнлайн сморгнул слезу и заправил плед по бокам.
– А этот парнишка все время витал в облаках, – сказал старик, мечтательно улыбнувшись. – Вечный мечтатель, который так и не научился брать на себя ответственность. Он всегда был слишком мягким, понимаете? Но это не значит, что он плохой человек. Напротив, он хороший мальчик, – повторил отец и выпрямился. – Не так ли?
– Конечно.
– Вы его часто видите?
– Да, – ответил Хайнлайн, разглаживая шерстяной плед на худых коленях отца. – Очень часто.
– Вы бы могли ему кое-что передать?
– Конечно.
Старик понизил голос до доверительного шепота:
– Он всегда уклонялся от решений. Этому ему еще предстоит научиться.
– Понимаю.
– И еще кое-что… – Артритные пальцы сомкнулись вокруг руки Хайнлайна. – Он не должен позволять поступать с собой как с тряпкой, о которую вытирают ноги. Он должен уметь постоять за себя.
– Я передам ему это.
– Он, конечно, с вами согласится. Он всегда так делает, потому что избегает конфликтов. – Старик устало откинулся назад. – Он и муху-то не обидит. А уж человека – тем более.
Хайнлайн ласково похлопал его по руке. «Ах, – подумал он, – если б ты только знал… Если б только знал…»
Глава 34
Норберт Хайнлайн был самым последним человеком, о котором следовало бы говорить как о герое. Нет, доблесть и отвага обходили его стороной. Он боялся. Боялся за отца – угасающее, хрупкое существо, чье тело напоминало сморщенную бумажную оболочку. Боялся того, что уже свершилось, и того, что неотвратимо близилось. Но больше всего он боялся самого себя.
«Он и мухи-то не обидит, тем более человека», – любил повторять его отец, и в этих словах звучала почти обидная снисходительность. Тем ужаснее было сознавать, что теперь на совести Норберта числятся не один, а целых три человека. И – чтобы уж совсем не оставалось иллюзий – к тому же и собака. Что бы ни подтолкнуло его к этим деяниям, один лишь факт их свершения вселял в него знобящий ужас.
Нет, корысти в его поступках не было. Как не было в них и так называемых низких мотивов. Впрочем, к числу благородных побуждений их вряд ли можно было бы причислить.
Так чем же они были?
Вопрос, отзывающийся дрожью во всем теле.
Всю свою жизнь Хайнлайн покорно следовал законам. И вот теперь за ничтожный отрезок времени он успел не раз и не два, а три раза эти законы бесстыдно попрать.
Разумеется, ни у кого – он был в этом по-прежнему уверен – нет права ставить свои интересы выше интересов общества. Но разве семья не стоит здесь особняком? Разве защита близких – не долг, не обязанность, превосходящая букву закона?
Так или иначе, расплачиваться придется ему. Он лишился не только обоняния (в самом прямом и переносном смысле), но и своего законного места среди честных граждан. Справедливость – величайшее благо. Хайнлайн не питал иллюзий: ему полагалось наказание. И все же… Разве он уже не наказан с избытком? Будь он заключен за решетку, разве воскресли бы эти трое – четверо, если считать пса?
Один шаг повлек за собой другой. Как в цепи домино: первый толчок – и вся вереница падает, заканчиваясь тяжелой, мрачной точкой в старом промозглом холодильнике подвала. Из которого вопили ныне четыре мертвеца.
Так был ли он…
Нет, Хайнлайн гнал от себя эту мысль, но она, как зловещая тень, повисала над ним.
Был ли он убийцей?
Он ведь действовал без аффекта – напротив, обдуманно, даже педантично, проанализировав все и действуя соответствующе, как его обучил некто по имени Адам Морлок (если, конечно, это вообще его имя). Но не требует ли умышленное убийство мотива? Морлок был хорошим клиентом, и даже если б Хайнлайн заподозрил его в каких-то темных делах, едва ли это могло бы стать причиной для убийства. А паштет он, в конце концов, не напичкал ядом намеренно. Это был несчастный случай. Жуткая, чудовищная – но все же случайность, но все же не предумышленное убийство.
