Мысли его вертелись вокруг «Мерседеса» Морлока. Что машину в столь короткий срок могли эвакуировать, казалось ему крайне маловероятным. Оставалась, стало быть, лишь одна вполне очевидная возможность: лимузин был угнан, а значит, действия Хайнлайна повлекли за собой еще одно преступление. Преступление, которое ему, впрочем, оказалось на руку, и, так как он не имел к нему ни малейшего отношения, совесть его могла хотя бы в этом остаться спокойной.
Хайнлайн унес в магазин пакет с блоком питания. Прежде чем вовлечь в это Марвина, он хотел сперва сам попытаться запустить планшет, предварительно зарядив аккумулятор. Он был изможден, его мучило желание принять душ; впрочем, и желание провести остаток вечера с отцом в душной квартире у него было весьма умеренным. Поэтому он на кухне плеснул себе в лицо холодной воды, насыпал лед в стакан, открыл бутылку исландской ледниковой воды и снова уселся перед магазином.
Жара нависала над площадью душной неподъемной колокольней. Перед закусочной, в тени зонта, у высокого столика стояли трое рабочих из коммунальной службы в неоново-оранжевых жилетах и тяжелых рабочих ботинках; пот струился по их лицам, и они без всякого аппетита ковыряли вилками в своих вялых порциях картофеля фри. Из парка, что справа, доносилась музыка; несколько подростков расстелили плед и уселись вокруг ящика с пивом.
Хайнлайн поднял запотевший стакан, всмотрелся в подтаявшие кубики льда, созерцая газовые жемчужинки, поднимающиеся вверх, осушил его до половины и, откинувшись на спинку скамьи, с облегчением вздохнул.
Впрочем, он мог бы наполнить стакан и из водопроводного крана – с тем же успехом, но само ощущение, что он сидит здесь с этим экзотическим, неприлично дорогим напитком, наблюдая за людьми на другой стороне улицы, пьющими приторную колу из картонных стаканчиков или теплое, как остывшая похлебка, пиво из супермаркета, наполняло его каким-то высокомерно детским, упрямым вызовом.
Хайнлайн допил остаток одним глотком и попытался припомнить тот уникальный вкус – тот природный свежий кислород и аромат минералов, отфильтрованных сквозь вулканические породы, по которым он прежде безошибочно узнавал ледниковую воду среди сотен других. Он даже умудрялся различать оттенки вкуса в самых простых местных водах… А теперь? По крайней мере, он еще чувствовал послевкусие этой освежающей прохлады. Но сильнее всего его наполняли печаль и какая-то почти болезненная тоска по прошлому.
Почему же, размышлял Хайнлайн, он не умел ценить свои дары? Этот дар – из простого желе айвы с помощью щепотки муската творить гастрономическое чудо? Способность распознать класс «Шато Марго» [278], уловить его единственный в своем роде букет, различить тончайшие танины [279], целую палитру ароматов – от сочной ежевики до дымного сандала, – не просто уметь определить их, но и по-настоящему насладиться ими?
Образ, связанный с этим даром, еще жил в его памяти: разрушенный замок, вознесенный на скале над изгибом реки, окруженный виноградниками и стаями ворон, круживших под безоблачным лазурным небом вокруг его зубцов. Способность соединять запахи и ароматы с красками, творя в воображении целые ландшафты, скульптуры и абстрактные картины, – ее он, вместе со вкусом и обонянием, тоже утратил. Когда-нибудь поблекнут и эти образы, и что тогда у него останется?
Как и со многими вещами в жизни, мы принимаем их как должное и лишь потеряв, осознаем, насколько они были важны. Только тогда вещи получают свои подлинные очертания.
Хайнлайн поставил рядом с собой пустой стакан на скамейку, и остатки льда тихо звякнули. От привычной сигары он уже некоторое время отказывался. Это было не только бессмысленно и вредно, но и попросту излишне. Зачем изображать, будто он наслаждается терпким дымом кубинской сигары?
Дверь копировального центра, что справа, распахнулась. Госпожа Лакберг потащила к своему «Фольксвагену» охапку сложенных картонных коробок, поспешно вернулась и вынесла из магазина еще одну. Желтый фургон стоял примерно в двадцати метрах вверх по тротуару, на пригорке. Хайнлайн, хотя был смертельно утомлен, тем не менее в соответствии со своим характером без колебаний предложил свою помощь. Сперва она вежливо отказалась, однако Хайнлайн был не только предупредителен, но и настойчив, так что госпожа Лакберг сдалась и они вместе дотащили остаток коробок к желтому фургону.
– В следующий раз, – сказал он, когда они снова стояли у копировального центра, – только скажите, и я непременно переставлю «Рено».
– Спасибо, – отмахнулась госпожа Лакберг, – но я не хочу вас утруждать…
– Мы ведь соседи, – прервал ее Хайнлайн. – А соседи должны помогать друг другу.
Бледное лицо ее просияло, и, когда она улыбнулась, Хайнлайн даже нашел в этой молодой женщине с коротко стриженными волосами нечто привлекательное; даже пирсинг в ее правой брови нисколько не портил этого впечатления. Хотя они и знали друг друга лишь в лицо, он уже воспринимал госпожу Лакберг как некую союзницу.
Разумеется, он, как когда-то Иоганн Кеферберг, ценил антикварные лавки; разумеется, копировальный центр едва ли можно было сравнить с магазином деликатесов, но, в конце концов, госпожа Лакберг тоже поддерживала собственную торговлю. Была и вторая объединяющая их нить: ее клиентура тоже была не слишком многочисленна и, судя по всему, состояла главным образом из студентов, сдававших свои магистерские работы на печать и переплет. По предположениям Хайнлайна, дела у нее шли вяло (что тоже было общим), но эта нежная хрупкая женщина казалась ему удивительно стойкой. Она содержала магазин в одиночку, открывалась на час раньше, чем Хайнлайн, и часто оставалась до позднего вечера; порой свет в ее лавке горел еще долго после закрытия. И наконец, она тоже изводила себя ради своей клиентуры, что было их четвертой связью.
– Мне пора обратно, – наконец вздохнула госпожа Лакберг, смахнув тыльной стороной ладони пот со лба. – Спасибо еще раз, господин сосед.
Она оказалась не только стойкой, отметил Хайнлайн, но и обладала чувством юмора – что, конечно, не входило в их общие черты.
– Всегда рад помочь, госпожа Лакберг.
– Бритта, пожалуйста.
– Всегда рад помочь, Бритта, – повторил за ней Хайнлайн.
Молодая женщина вопросительно посмотрела на него. Его улыбка становилась все более смущенной, и лишь через целую вечность он понял, что нужно представиться.
– Норберт, – сказал он. – Я Норберт.
Она кивнула ему и, упершись узким плечом в тяжелую входную дверь, толкнула ее; та со скрипом распахнулась.
– Госпожа Лак… то есть Бритта?
– Да?
– Вы… то есть… ты уже ужинала?
– Нет, я…
– Сейчас вернусь.
Хайнлайн вприпрыжку бросился в свой магазин и вскоре появился снова, неся фарфоровую тарелку и половину паштетного батона. Бритта Лакберг не успела даже поблагодарить его, как он, что-то вдруг вспомнив, резко развернулся и через несколько секунд вновь вернулся. К хорошей трапезе, объяснил Хайнлайн изумленной молодой женщине, непременно полагается и хороший напиток – и вручил ей бутылку исландской ледниковой воды.
Глава 37
Он застал своего отца храпящим в ванне, измазанной калом. Забравшись туда, старик, по-видимому, напрочь забыл, что хотел вымыться, и вместо этого заснул.
Хайнлайн подложил ему под голову полотенце и приоткрыл крошечное окошко над унитазом, до которого отец почти не дотягивался, как о том свидетельствовали оставленные там следы его пальцев. Их Хайнлайн отчистит позже, чтобы не будить старика. Это не требовало спешки – он был рад передышке, к тому же давно привык к этому звериному смраду; редкий случай, когда его проклятие оборачивалось благом. Почему бы не воспользоваться подобной минутой?
Так как воспользоваться душем было невозможно, он вытерся на кухне тряпкой. Холодная вода принесла лишь краткое облегчение; уже на пути через коридор в свою комнату он почувствовал, как пот струится у него под мышками, а когда распахнул дверь, из комнаты его обдало жаром, как из печи.
