Штора у окна вздувалась; снаружи висела безмолвная серебристая пелена дождя. Уже угадывалась утренняя заря; врывавшийся внутрь прохладный сквозняк высушивал маслянистый слой пота на коже Хайнлайна. Он насторожился и вытянул шею, но, кроме монотонного храпа отца, доносившегося из ванной, и собственного хриплого дыхания, не было слышно ничего…
Нет, все-таки было. Откуда-то снизу, из прихожей, донесся новый глухой стук – именно он и разбудил его. Зябко поежившись, Хайнлайн поднял голые плечи, выскользнул из комнаты, сгорбленный, открыл дверь квартиры ровно настолько, чтобы выглянуть, и, затаив дыхание, прислушался к звукам с лестничной клетки.
Шуршание одежды, звон ключей. Скрип, безошибочно направлявшийся от двери к подвалу. Без сомнения, там внизу кто-то был. Но кто это мог быть? Кто-то из жильцов? Либо госпожа… да все равно, имя сейчас было неважно, она из квартиры-то своей не выходила, даже за покупками Хайнлайн ходил вместо нее; а другой, которого Хайнлайн не видел уже несколько недель, тоже не подходил – он не носил кожаных сапог, что скрипели сейчас по старым каменным плитам внизу.
Босой Хайнлайн осторожно подкрался к перилам. Никто другой ключей от дома не имел… хотя, поправил он себя, приподнявшись на цыпочки и перегнувшись через перила, был еще один человек – тот, с родинкой; Хайнлайн ведь сам отдал ему запасные ключи, но…
Этого не могло быть.
Он прижал кулак ко рту и с такой силой прикусил его, что в последнюю секунду заглушил подступивший крик. Будто ему на голову вылили ведро ледяной воды: все имена вдруг всплыли в памяти – Адам Морлок, понял он молниеносно, это был именно он, а его подозрение, что это не госпожа Роттман и не тихий господин Умбах, оказалось совершенно верным. Мужчина, который только что вышел из подвала и теперь проходил мимо почтовых ящиков к входной двери, стоял к Хайнлайну спиной. Его лица видно не было, но в одном он был уверен: это не вор.
По мокрым отпечаткам тяжелых подошв сапог можно было безошибочно проследить путь до двери в подвал; там на каменных плитах образовалась маленькая лужица талой воды. Униформа оттаяла, и вместо слоя инея на черной ткани мерцали крошечные капли. Нет, размышлял парализованный Хайнлайн, это был определенно не взломщик, напротив…
Это был беглец.
В последний раз он натянул фуражку низко на уши, спасаясь от холода; теперь же она, как прежде, была лихо сдвинута на затылок. Спина его была чуть отклонена назад, словно он что-то нес. Он распахнул входную дверь носком сапога и остановился на пороге, расставив ноги. Когда он подтянул ремень поверх куртки, маленький серебряный предмет отскочил и покатился по плитам.
С рыночной колокольни донесся отдаленный перезвон.
Дверь снова захлопнулась.
Никлас Роттман исчез.
Задним числом Хайнлайн не смог бы указать с точностью мгновение, когда дремота его уступила место яви. В какой-то момент отец, словно призрак, появился на лестничной клетке с радионяней в руке, ворча себе под нос о неисправности этой дьявольской машинки.
Все, что происходило в следующий час, прошло для Хайнлайна словно в густом тумане: он умыл старика, вычистил ванную, сменил постельное белье, сам встал под душ и вновь уложил отца в постель, так и не осознав, что все это происходило наяву. Когда он спустился через лестницу в подъезд, на улице уже светало. Следы на полу успели высохнуть. Этот знак Хайнлайн отметил с большим облегчением, ибо тот свидетельствовал, что его кошмар длился куда дольше, чем он думал, и закончился только с появлением отца. Открывая дверь в подвал, он подумал, что якобы может отчетливо различить остатки лужицы на пороге, но они могли быть откуда угодно – как и мокрые отпечатки на потертых деревянных ступенях лестницы, что вели вниз, следы, которые едва угадывались.
Все словно напрашивалось само собой: спуститься – и проверить. Но что бы узрел Хайнлайн, кабы эти едва различимые следы и впрямь увели его вниз? Прервалась бы их нить у холодильной камеры? А двери? Торчала бы одна из этих массивных створок, вывихнутая, как в его сновидении, на исковерканных петлях? И что открылось бы за нею? Было бы там уже не три, а только два трупа – не забывая, разумеется, и о псе? И как быть с бедным господином Пайзелем? Не до крови ли он содрал себе ногти в отчаянной попытке…
Нет, это просто смешно.
Хайнлайн наклонил голову, прислушиваясь. В глубине гудел агрегат, все было в порядке. Он дважды запер дверь в подвал. Не от страха перед призраками – это было бы не только смешно, но и нелепо, – а всего лишь перестраховываясь, так, на всякий случай. От воров, разумеется.
То был всего лишь кошмар, хоть и до ужаса осязаемый, но, в сущности, ненастоящий. Всего лишь наваждение, что сыграло с ним злую шутку, оставив после себя ничто – разве только синеватые пятна на тыльной стороне руки Хайнлайна. Его зубы впились в собственную кожу, но раны уж заживали, и эти метки в свою очередь исчезнут – и тогда…
Хайнлайн посмотрел в сторону входной двери. Там, возле почтовых ящиков, призрак…
Роттман, это был Роттман!
Он стоял, широко расставив ноги, как при жизни; перед самым выходом из дома он натянул фуражку на лоб, а ремень подтянул повыше. При этом что-то оторвалось от куртки его мундира. Что-то маленькое, круглое – Хайнлайн видел, как оно упало. Он слышал, как оно застучало по каменным плитам.
«Пожалуйста, – взмолился он про себя, опускаясь на корточки, – пусть это будет монета!»
Но это была не монета.
Это была пуговица от мундира.
Глава 38
Впрочем, одной малой радости Хайнлайн все же был удостоен: когда он утром проверил почту в ящике, там оказался конверт от его подопечной из Сомали.
Как всегда, мать Лупиты на ломаном английском благодарила за ежемесячную поддержку и сообщала, что сбор средств на новую крышу для школы вызвал большой отклик в социальных сетях и уже скоро можно будет приступить к ремонту. На фотографии сияющая девочка позировала со своим новым розовым велосипедом, а на обороте маленькая Лупита нарисовала корявое сердечко для своего «любимого папы Норберта».
Как бы ни радовался Хайнлайн, его мысли неустанно вращались вокруг прошлой ночи. Даже новый клиент принес лишь кратковременное отвлечение, и хотя недавно приглашенный художественный руководитель оперного театра оказался чрезвычайно искусным знатоком предмета, Хайнлайн не сумел как следует насладиться их утонченной беседой о достоинствах азиатских панировочных сухарей панго в сравнении с обычными хлебными крошками. Позже он предоставил Марвину честь обслужить молчаливого мужчину с козлиной бородкой, и даже когда Бритта Лакберг вернула тарелку и пустую бутылку воды, он принял ее благодарность с учтивостью, но в непривычной для себя молчаливости. Он рассеянно пожелал ей хорошего дня и даже не заметил, как молодой человек у окна оторвался от своей газеты и проводил госпожу Лакберг взглядом сквозь витрину.
Незадолго до закрытия магазина на кухне раздался шорох из радионяни – искаженный голос старика требовал немедленно соединить его с сырным отделом. Хайнлайн попросил Марвина подняться наверх, пока его отец в резком тоне заявлял, что он уже достаточно долго висит на линии и требует немедленной связи с товарищем заведующим, и притом без промедлений, ибо он здесь устраивает не какую-нибудь обычную вечеринку для партноменклатуры, а прием польского посольства. И что больше такого низкопробного товара фирме Хайнлайна никто не подсунет! С младшеньким-то, быть может, и позволительно обращаться подобным образом, но не с самим стариком, который не позволит себя так легко провести, не то что этот размякший маменькин сыночек, этот зазевавшийся мечтатель [281], который все равно только и делает, что…
Хайнлайн резко выключил радионяню. Утром он достал из морозилки ингредиенты для простого паштета из говяжьей вырезки, а тесто приготовил на скорую руку и даже не стал особенно утруждаться с эстетством. Треть паштета еще оставалась, и он решил пригласить Марвина на ужин. Но прежде предстояло выполнить еще кое-какие дела.
