– Нет, – пробормотал отец и затряс головой, – нет, нет, нет. Я не злобный, я… – Он забормотал бессвязно. – Ты… – вдруг вспомнил он, – ты злой!
– Ах! И почему же?
– Потому что…
Отец Хайнлайна растерянно огляделся, словно пытаясь отыскать ответ среди золотых рам, почерневших от времени масляных портретов, тяжелых бархатных портьер и массивной дубовой мебели. Его беспомощность наполнила Хайнлайна мрачным удовлетворением, за которое он одновременно испытывал стыд, хотя в то же мгновение и упивался ею.
– Ты говоришь, я злой, – повторил Хайнлайн. – Я хочу знать почему.
Артритные пальцы бессмысленно скользили по скатерти.
– Потому что…
– Да?
Хайнлайн всматривался в лицо отца. Начинка от паштета на его подбородке подсыхала клейкой корочкой, вызывая неприятное воспоминание о ванной, измазанной экскрементами.
– Потому что ты мне ни в чем не помогаешь, – сказал старик.
– В чем же я тебе не помогаю?
Могло показаться бессердечным загонять беспомощного старика в угол, но тот уже через несколько мгновений не вспомнил бы об этом. В отличие от Марвина, который почти не притронулся к своей еде и ворошил вилкой в тарелке. Хайнлайн все же надеялся на то, что тот поймет, что его защищают и стоят за него горой.
– Вот что я тебе скажу, – произнес он, откинувшись на скрипучей спинке стула и скрестив руки на груди своей белоснежной рубашки. – Ты ведь хочешь умереть, не так ли?
Старик медленно поднял голову. Его лицо мерцало в парении за дрожащими свечами, точно бледный призрак в старинном фильме ужасов.
– Да, – кивнул он. – Именно так и есть.
– Я не стану тебе в этом помогать.
– Но… это все, чего я прошу. Я…
Глаза старика вновь померкли. Он взглянул на Марвина, словно впервые заметив его, и, понизив голос до заговорщицкого шепота, указал через стол на своего сына.
– Я застал его за рукоблудием, – прошептал он, и в уголках его рта мелькнула мерзкая улыбка. – Вон там, за грузовым лифтом. Он думал, что я ничего не заметил, – он захихикал, – но я все видел, все до мельчайших подробностей.
Он болен, смертельно болен. Эти внезапные перемены в поведении были следствием болезни, но сейчас, мелькнуло у Хайнлайна в голове, все происходило наоборот. Это была не перемена характера, а само откровение. Эта язвительная гримаса являла собой истинное лицо его родителя.
Каждый человек, размышлял Хайнлайн, промакивая губы салфеткой, имеет право на добровольный уход из жизни. Он уже возложил на свою совесть гибель троих человек (и одной несчастной собаки); что же мешало ему теперь протянуть руку помощи и собственному отцу, запутавшемуся в старческих бреднях? «Потому что я слишком мягок…»
Старик уже снова плыл в своем туманном мире, бормотал себе под нос и рассматривал шерстяную нитку, которую выдернул из рукава своей вязаной кофты.
– Я не могу тебе помочь, – мягко сказал Хайнлайн. – Жаль, потому что иногда мне кажется, что ты этого на самом деле заслуживаешь.
Отец бросил на него непонимающий взгляд и снова уставился на нитку.
– Ну что, дружок? – обратился Хайнлайн к Марвину. – Еще немного яблочного сока?
Глава 40
Он стоял в дверях подвала и прислушивался к его гробовой тишине.
Было половина пятого утра, но Хайнлайн был приучен вставать с зарей, и это его ничуть не тяготило. Он чувствовал себя бодрым, потому что впервые за долгое время хорошо выспался, глубоко и – что особенно важно – без сновидений. Собственно, он мог бы спуститься вниз и проверить, всё ли в порядке, но зачем?
Дореволюционные агрегаты гудели исправно, охлаждение работало. Планшет Адама Морлока он достанет из чемодана позже – и подключит к сети. Хайнлайн слишком долго пренебрегал своими обязанностями и не должен был больше отвлекаться на всякие фантазии: он был в ответе перед своими покупателями и намеревался использовать каждую секунду своего драгоценного времени, чтобы приготовить изысканнейший паштет из морского языка с начинкой из омара и лосося.
Хайнлайн запер дверь подвала и, уже двигаясь к кухне, снова обернулся, дабы убедиться, что ключ провернулся дважды. Мурашки на его предплечьях объяснялись, разумеется, вовсе не страхом перед призраками, которые будто бы подстерегали его внизу; это была всего лишь закономерная реакция на сырой сквозняк, дохнувший на него из ледяной глубины.
Глава 41
– Я сейчас к тебе подойду, Иоганн. – Хайнлайн коротко кивнул Кефербергу в знак приветствия и снова склонился над противнем на рабочем столе.
Он только что извлек из духовки паштеты – крошечные произведения искусства, которые сначала изготовил строго по рецептурной книге, а потом придал им форму морских гребешков в виде ракушек святого Иакова. Результат превзошел все ожидания: волнообразная текстура румяной корочки удалась на диво, а серебристый отблеск морской соли добавил желанный акцент к столь изысканному финалу.
– Форма соответствует содержанию, – пробормотал он рассеянно, скользя взглядом по противню. – Вкус моря и образ, с которым он ассоциируется. – Помедлил немного, ожидая от Кеферберга хотя бы комплимента или, на худой конец, замечания. – Долго думал, – продолжил он, так и не дождавшись ни того, ни другого, – не заменить ли мне эти ракушки на…
– Норберт.
Интонация Кеферберга заставила его насторожиться.
– Да?
– Я… – Кеферберг, стоя в дверном проеме, смущенно держал руки за спиной. – Я хотел еще раз поблагодарить тебя. За это… за твои деньги.
– Тебе нужно еще?
– Боже упаси, нет!
– Значит, ты погасил свои дол… свои долги?
– Да.
– Прекрасно, – кивнул Хайнлайн и снова склонился над своими паштетами.
– Есть еще кое-какое дело… – Кеферберг откашлялся. – Я не хотел обсуждать это по телефону.
– Речь о следующей поставке?
– Нет. То есть да.
– Иоганн, – вздохнул Хайнлайн, – не мог бы ты выражаться яснее? Я и так опаздываю, а если хочу открыть магазин вовремя, то…
– Извини. – Кеферберг положил на край противня пухлый конверт. – Это остаток. Ты дал мне слишком много.
– Но…
– Я знаю, ты говорил, что я могу оставить его себе.
– Верно. Мне они не нужны.
– И мне они тоже не нужны, – крайне серьезно произнес Кеферберг.
– Как хочешь, Иоганн, – с раздражением ответил Хайнлайн. И раздражение это было таким же нешуточным: ведь последние несколько часов он провел в непривычной для себя легкости и безмятежности, и его не только отвлекли от сосредоточенной работы, но и вернули с головой в действительность.
– Я закрываю пансион, – сказал Кеферберг, слегка дернув подбородком в сторону конверта. – Этим, – продолжил он, – я всего лишь немного оттянул бы неизбежное.
– Но я бы мог тебе…
– Я не хочу этого слышать! – Кеферберг вскинул руки в жесте отторжения. – Я не хочу знать, мог ли ты дать мне еще больше и уж тем более – откуда эти деньги. Я больше не хочу иметь с этим ничего общего, Норберт. Ты помог мне расплатиться с моими… кредиторами. Мне больше никогда не придется с ними встречаться, и за одно это я буду навеки тебе благодарен. Ты был моим другом, сколько себя помню. А это… это, – его лицо дернулось, – могло бы поставить нашу дружбу под угрозу. Оно того не стоит.
– Ты прав. – Хайнлайн обнял Кеферберга, напомнив себе о запахе его тщательно уложенных блестящих волос, пропитанных помадой, и старомодного одеколона. – Я счастлив иметь такого друга. Может, ты хочешь…
– Нет, сегодня обойдусь без эспрессо, у меня к тому же мало времени. – Кеферберг указал на витрину в сторону своей гостиницы. – Не представляешь, как захлестывает бумажной волокитой при закрытии дела. – Он уже потянулся к двери, но тут вспомнил еще кое-что. – С каких это пор он снова здесь?
– Кто?
– Господин Морлок.
Сердце Хайнлайна на мгновение застыло.
– Почему ты думаешь, что…
– Он ведь, судя по всему, забрал свою машину.
– Ах вот как… – Хайнлайн взял тряпку и начал протирать плиту, и без того начисто вымытую. – И что, он оплатил-таки весь счет?
