– Нет. Хотя ты дал ему мои банковские реквизиты.
Хайнлайн подумывал о том, чтобы снова найти чем его успокоить, – например, сославшись на ошибку в номере счета; при таких плохих телефонных соединениях с Дубаем это было бы вполне правдоподобно. Но он уже слишком часто лгал своему другу – да и, кроме того, у Иоганна Кеферберга и так хватало забот, чтобы еще возиться с жалобщиками.
– Он больше не выходил со мной на связь, – сказал Хайнлайн честно.
– Вот как… – Кеферберг вздохнул. – Как все-таки можно ошибиться в людях! Я всегда считал его порядочным деловым человеком.
– Я тоже, – пробормотал Хайнлайн и удвоил усердие, протирая плиту.
– Норберт?
– Да?
– Будь осторожен, – сказал Кеферберг, внимательно вглядываясь в Хайнлайна. – Как я уже говорил, мне не нужны объяснения. Но в одном я уверен: эти деньги грязные не только снаружи. – Он скользнул по конверту взглядом, в котором отвращение смешалось со страхом. – Они вообще грязные.
Когда Кеферберг ушел, Хайнлайн снова с головой погрузился в работу.
Пока солнце медленно поднималось, он загружал в духовку все новые и новые противни, параллельно прибираясь, и через полтора часа у него было не только несколько десятков идеально вылепленных паштетов, но и образцовый порядок на кухне. Все вернулось на свои места – кроме конверта, который он все еще держал в руках, не решаясь определить ему место, перекладывая его из одного угла в другой.
На детской радионяне замигали зеленые огоньки. Его отец ругался во сне, костерил единственного сына, ради которого он якобы пожертвовал всей своей жизнью и который теперь столь бессердечно бросил его на произвол судьбы. Он молился своему Создателю освободить его от страданий, а заодно проклинал своего неблагодарного отпрыска, желая ему гореть в аду вместе с матерью, этой продажной шлюхой, во веки вечные.
Тирада оборвалась рыданием, вслед за этим перешла в храп – и наконец стихла.
Хайнлайн вертел конверт в пальцах. Его раздражение на Иоганна Кеферберга давно улетучилось, уступив место чувству одиночества и тоски. Могло ли быть так, размышлял Хайнлайн, что он помогал Кефербергу исключительно из эгоизма? Бесплатные поставки, деньги, тот оптимизм, который он распространял вокруг себя, – неужели все это исходило лишь ради собственной выгоды и самолюбия? В конце концов, как сказал Кеферберг, каждый человек должен однажды взглянуть правде в лицо, и это было верно: Хайнлайн отворачивался от правды. Годы напролет они поддерживали друг друга, ободряли, прошли через огонь, воду и медные трубы – и вот под конец Хайнлайн остался один…
И все же, заключил он, его поступки были продиктованы не корыстью, а готовностью прийти на помощь. Это было в его духе. Так же, как он без всяких просьб помогал госпоже Лакберг таскать коробки, так же и протянул руку помощи своему единственному другу.
Конверт шуршал в его пальцах. И в этом отношении Кеферберг оказался прав: его отвращение к этим деньгам было более чем обоснованным. Хайнлайн разделял это чувство – конверт следовало вернуть в алюминиевый ящик, но для этого нужно было спуститься в подвал, а там…
И снова у него по предплечьям пробежали мурашки.
В раскаленной кухне иной причины для столь странного решения найти было невозможно, и тогда Хайнлайн, отвлекшись, огляделся в поисках иного выхода. Все, от полки с чистящими средствами до узкой щели под шкафчиком Марвина или люка грузового лифта, годилось бы в качестве тайника. Там деньги, пусть и скрытые от глаз, оставались бы всё же под рукой.
Он раскрыл конверт и вытащил несколько купюр. Эти банкноты прошли через многие руки, были замаслены, засалены и в некоторых местах даже порваны. Одним словом, грязные.
Иоганн Кеферберг был человеком безупречной репутации, честным и порядочным. То же самое до недавнего времени мог сказать о себе и Норберт Хайнлайн. Но времена изменились: теперь вряд ли можно было назвать его безупречным. А как насчет его намерений? Разве они не были всегда чисты? Да, решил он. Что бы ни случилось, он, Норберт Хайнлайн, – хороший человек. И останется им навсегда.
Он достал из стеллажа в торговом зале бутылку абсента, положил конверт в большую кастрюлю для воды и поставил все это на плиту под вытяжкой. Почему свою безмолвную молитву он вознес именно к бедному господину Пайзелю, ему так и не стало ясно; но просьба его была услышана: когда он включил вытяжку на более высокую мощность, из шахты донесся тревожный гул, но вентиляторы ускорились, и система выдержала нагрузку.
Хайнлайн вылил в кастрюлю треть бутылки абсента. «Грязные», – подумал он.
И сжег деньги.
Глава 42
Когда они с Марвином подняли металлические жалюзи на витринах, над безлюдной площадью уже стояла свинцовая жара. Под палящим солнцем перед закусочной расплавленные зонтики бессильно обвисли, словно в тщетной попытке прикрыться от жары, а за стеклянной перегородкой, между фритюрницами и микроволновыми печами, дремавший продавец, облокотившись на стойку, казался олицетворением ленивой дремоты полуденного часа. Даже лохматые голуби, обычно старательно выискивающие крошки между столиками, спасались в тени, как бы признавая свою немощь перед зноем.
Неудивительно, что до полудня едва ли кто-то из покупателей заглянул в магазин – если не считать несокрушимую госпожу Дальмайер, разумеется. Она, правда, появилась на четверть часа позже обычного и съела лишь половину своего паштета, хотя и уверяла, что он, как всегда, восхитителен, но в такую жару слегка тяжеловат для желудка. Хайнлайн не только завернул ей остаток, но и, в знак особого расположения, добавил от заведения еще два паштета и сам сопроводил старушку до трамвая.
Вернувшись в магазин, он почувствовал себя так, словно преодолел пустыню. Марвин тем временем снаружи, на пустыре, мыл «Рено», так что изображать перед ним бодрость не требовалось. Хайнлайн не стал утолять жажду ледниковой водой из Исландии, а пил прямо из-под крана.
У его отца выдался беспокойный день, и Хайнлайну то и дело приходилось подниматься в квартиру. Скормив старику тарелку куриного супа, он столкнулся в коридоре с госпожой Роттман, которая на этот раз не только проигнорировала его приветствие, но и обрушилась на него с потоками бранных упреков из-за все еще неисправного телефона.
– Я не стану больше слушать ваши отговорки! – взвизгнула она. – Я свои права знаю!
– Разумеется, – согласился Хайнлайн, хотя прекрасно понимал, что это неправда. – Никто и не оспаривает этого.
О том, что исправность телефонной линии отнюдь не входит в обязанности домовладельца, она, видимо, и не подозревала. Хайнлайн благоразумно воздержался от пояснений: так же, как и ее сын, госпожа Роттман была неподвластна разумным доводам.
– Я понимаю ваше недовольство, – заверил он ее. – Я уже обратился в высшую инстанцию…
Он не успел договорить, как его грубо оттолкнули. Госпожа Роттман вцепилась в перила, протиснулась мимо него и, тяжело дыша, спустилась на одну ступеньку. По влажным пятнам пота в подмышках ее телесно-розовой блузы и багровому румянцу, разлившемуся по лицу, можно было заключить, что она в пути уже изрядное время.
– Как я уже упоминал, – повторил Хайнлайн, – я выразил свое недовольство в более высокой инстанции. Повреждение будет устранено в ближайшие сроки; самое позднее к концу этой недели прибудет мастер…
– К черту мастера!
– Ваш сын наверняка без устали пытается вам дозвониться и…
– Чушь собачья! – Госпожа Роттман остановилась на очередной ступеньке и, сипло дыша, переводила дух. Звучало это так, будто дырявую волынку переехал грузовик. – Кто может позвонить, тот может и прийти!
Перед такой логикой у Хайнлайна не находилось весомых контраргументов.
– Вам совсем необязательно лично хлопотать об этом, – сказал он, спускаясь ей навстречу по лестнице. – Телефонная компания…
– Туда я и не собираюсь!
– Ах вот как… Можно тогда узнать, куда вы…
