Его взгляд скользнул по спальне и остановился на полу. Губы беззвучно шевелились – он явно считал ромбы на истертом персидском ковре перед тяжелым шкафом. Хайнлайн терпеливо наблюдал за ним.
– И? – наконец спросил он. – И что потом?
Марвин нехотя поднял голову.
– Он встал передо мной на колени, – пробормотал он и неловко поерзал на стуле. – Он мне… поцеловал ноги. И п-плакал, и говорил, что ему никто не помогает. Он умолял меня, а потом…
– И?..
– Потом он лег. – Юноша указал рядом на кровать. – Потом дал мне подушку. Он… он велел поторопиться, пока не передумал.
– И потом?
– Я ему помог. Теперь он спокоен.
– Он что-то еще сказал?
– Да.
– И что?
– Что он вас любит.
Хайнлайн сглотнул. Его отец лежал на спине, Марвин сложил ему руки на животе. Это правда: он выглядел умиротворенным. Более того – он улыбался.
– И что же нам теперь делать? – тихо спросил его Хайнлайн.
– Позвать того полицейского.
– Комиссара Шрёдера?
– Да. Он все поймет.
В этом не было сомнений. Маленький полицейский излучал труднообъяснимую ауру, которая заворожила и Марвина. Он сказал тому всего несколько простых слов, но Хайнлайн заметил, что парень даже удержал на нем взгляд – нечто небывалое. Он доверял ему с первой секунды. Хайнлайн тоже. Но когда Марвин хотел встать, он мягко удержал его.
– Нам не стоит его тревожить. У него сегодня гости.
Марвин нахмурился. Даже Хайнлайн понял, что эта щепетильность в сложившейся ситуации выглядела более чем неубедительной.
– Давай подождем, – сказал он. – Мне нужно немного подумать.
На улице медленно сгущались сумерки. Хайнлайну требовалось мгновение, чтобы побыть наедине с самим собой, и он напомнил Марвину слова комиссара, после чего парень сразу вышел из квартиры поливать каштан.
Да, размышлял Хайнлайн, комиссар Шрёдер, несомненно, проявил бы понимание. Но что дальше? Марвин не замышлял ничего дурного, но он задушил человека подушкой – и его неизбежно допросили бы. Поверили бы ему? Даже если да – он исполнил волю больного человека в деменции, которого никто уже не считал вменяемым. Но разве эвтаназия не запрещена законом?
И это еще не всё. Марвин, может, и не попал бы в тюрьму, но его наверняка ждал бы психиатрический осмотр. А что, если его сочли бы опасным? Это выглядело бы все ужасно нелепо, но исключить такого сюжета нельзя. В таком случае его тоже заперли бы в лечебницу.
Дверь квартиры отворилась – вернулся Марвин. Хайнлайн увел его на кухню, налил ему стакан яблочного сока и откровенно изложил свои опасения.
– Я не допущу, чтобы ты оказался в опасности, Марвин.
Холодильник загудел.
– Нам нужно найти другой выход.
* * *
Было уже далеко за полночь, когда они потащили бездыханное тело вниз по лестнице. Что именно разбудило госпожу Роттман, так и осталось тайной, ибо все попытки Хайнлайна успокоить ее окончились крахом. Пена ярости заполнила ее уста; истошно выкрикивая страшные обвинения и проклятия, она утверждала, что Хайнлайн повинен не только в гибели бедного Бертрама и ее обожаемого Ники, но и в смерти собственного отца.
Несмотря на свой недуг дыхательных путей, госпожа Роттман обладала не только внушительным голосовым аппаратом, но и неожиданной физической силой. Когда же она в исступлении перешла к рукоприкладству, Хайнлайн встал у нее на пути. Он не применил к ней никакого насилия: все, чего он добивался, – это защитить Марвина от ударов разъяренной женщины. Ее внезапное спотыкание, потеря равновесия и падение через перила в зияющую глубину лестничной клетки – все это было лишь несчастной случайностью, роковой и неотвратимой.
Так уж случилось, что в ту ночь в ледяное хранилище попало не одно, а два новых тела.
Третье блюдо
Глава 45
Дорогая Лупита,
пишу тебе в спешке. Время уже начало девятого, скоро я открою магазин, а перед этим мне нужно достать из духовки паштет. Сегодня я угощаю свою клиентуру террином из белых грибов с трюфелями, который, в отличие от pâte en croûte [282] , готовится без тестяной оболочки. На первый взгляд кажется, что так будет проще, но на самом деле все наоборот! Хорошая корочка не только радует глаз, она и дополняет вкусовое удовольствие, гармонирует с фаршем (ты же помнишь, так называют саму начинку) и – признаюсь честно – может скрыть мелкие изъяны не слишком удачного фарша. В террине же такое невозможно: его подают в маленьких горшочках, и здесь приходится полностью сосредоточиться на главном.
Я отказался от мясорубки и порубил телятину ножом, а грибы не только промыл, но и нарезал вручную кубиками. Это требует уйму труда, Лупита, малейшая небрежность тут же наказывается – особенно в вопросах приправ: ведь тосканская сырокопченая ветчина, которой выстилают горшочки, выделяет немалое количество соли. Так как мясо само по себе довольно постное, есть еще риск, что террин получится слегка суховатым. Видишь, сколько всего приходится учитывать…
Хороший паштет, дорогая Лупита, – это больше чем просто еда. Он требует изощренности и высокого ремесла – не только пекаря, повара и мясника, но также скульптора и живописца. И, помимо мастерства, он требует прежде всего терпения.
Это долгий путь, но в конце концов труд и настойчивость всегда вознаграждаются. Лишь когда достаешь паштет из духовки, становится ясно, удался ли он. Нередко оказывается, что вся работа была напрасной. И ты, безусловно, познаешь горечь неудач, но когда споткнешься, вставай снова и иди дальше! Ошибки, по своей природе, совершаются непреднамеренно, и даже самый благородный человек не всегда может уберечь ближнего от беды. Это ужасно, но зачастую происходят вещи, которых мы совсем не хотим. И тогда, особенно тогда, нельзя терять мужества! Говорю тебе это по собственному опыту – опыту, который пришлось пережить мне прошлой ночью.
Иногда, дорогая Лупита, несчастье другого оборачивается для нас самой настоящей удачей.
Твой папа Норберт
P. S. Спасибо за фотографию, твой новый велосипед мне очень понравился!
P. P. S. Марвин, как всегда, передает тебе свой сердечный привет.
Хайнлайн убрал письмо в ящик под кассой. Его движения были несколько неуклюжими: похоже, он защемил позвонок. Над правой бровью красовался синяк; он, конечно, пытался заслониться предплечьями, но до этого госпожа Роттман успела нанести ему весьма меткий и тяжелый удар. Он прошел на кухню, достал противни с паштетами из духовки, расставил их на столе остывать и отправился в коридор, чтобы посмотреть, как там поживает Марвин.
Тот стоял на коленях внизу, в лестничном пролете, и упорно оттирал плитку, на которую упала госпожа Роттман. Хайнлайн молча наблюдал за ним некоторое время. Оправдает ли себя старание мальчика, должно было выясниться, когда плитка высохнет. Пока что, судя по ржаво-красной жижице, плескавшейся в ведре, дела шли недурно.
Хайнлайн взял ведро, чтобы набрать на кухне свежей воды. Проходя мимо двери в подвал, он инстинктивно сделал крюк, стараясь обойти ее как можно дальше. Конечно, холодильная камера осталась цела и невредима. Ни взломанных дверей, ни притаившихся в темноте призраков не было. Тем не менее Хайнлайн и на этот раз не решился заглянуть внутрь. Даже когда они волокли туда госпожу Роттман и Марвин споткнулся о ноги Адама Морлока, едва сумев выпрямиться под тяжестью тела женщины, Хайнлайн зажмурился и немедленно вышел. Марвин задержался чуть дольше; судя по доносившимся звукам, он, видимо, попытался уложить отца Хайнлайна в более или менее достойном положении.
После этого заклинила задвижка; лишь совместными усилиями им удалось захлопнуть двери. Перед тем как уйти, Марвин еще раз окинул испытующим взглядом короб с электрическим кабелем. За все это время они не обменялись ни единым словом.
