Хайнлайн вылил содержимое ведра в раковину и открыл кран. Затем достал радионяню с полки и уже собирался швырнуть ее в мусорное ведро, но, в последний момент передумав, осторожно, почти с нежностью, провел рукой по корпусу и спрятал ее за банками с приправами. Если он и был всерьез зол на отца, то этот гнев давно угас, уступив место горькой, почти нежной печали. И еще одному чувству. Чувству, которое невозможно было отрицать. Облегчению.
Звонкая струя переливающегося через край ведра вырвала Хайнлайна из раздумий. Он закрыл кран, потер ноющую поясницу и облокотился на раковину.
Холодильная камера осталась нетронутой, однако с тех пор, как Хайнлайн в последний раз спускался в подвал, здесь что-то изменилось. Он, наверное, и не заметил бы этого, но в самый последний миг уловил, что чего-то здесь не хватает.
Чемодан на колесиках Адама Морлока был все еще там.
Но алюминиевые ящики исчезли.
Морлок был мертв. Марвин споткнулся о его закоченевшие ноги.
Нет, подумал Хайнлайн, никаких призраков не существует.
Он поднял ведро из раковины, чтобы отнести его Марвину.
А с другой стороны…
Как тогда объяснить, что Адам Морлок продолжал вести дела, будучи мертвым?
Глава 46
Когда наступил полдень, небо затянулось тучами – собиралась гроза. Марвин по-прежнему неустанно стоял на коленях в коридоре, тщательно оттирая плитку. С точки зрения простого смертного, все следы были давно уничтожены, но Марвин применял к делу иные, более суровые мерки, и когда Хайнлайн попросил его на мгновение отлучиться в зал, чтобы присмотреть за госпожой Дальмайер, неудовольствие, вызванное необходимостью прервать столь важную работу, отразилось на его лице с отчетливой ясностью. Пока он отправлялся на кухню, чтобы приготовить старой даме чашечку японского зеленого чая, Хайнлайн направился в подвал.
Делал он это с огромной неохотой, но настала пора достать из чемодана планшет: Хайнлайну требовались сведения о человеке с родинкой, который представился ему как Адам Морлок – имя столь же фальшивое, как и остальные в тех паспортах, с которыми он колесил по свету. Был ли он чехом, австрийцем, поляком, а может, и в самом деле мальтийским дипломатом или центральноафриканским спецатташе, установить было невозможно. Паспорта, которые Хайнлайн обнаружил за подкладкой, были подделаны безупречно – и даже теперь, рассматривая их вблизи, он не мог усомниться в их подлинности.
Как и в пистолете, который Хайнлайн снова достал из кожаной кобуры. Конечно, это мог быть и пистолет для стрельбы холостыми патронами, но у такого человека, как Адам Морлок, это было исключено. Однажды его окружили трое подростков с ножами, и он разогнал их одним лишь взглядом. Как он тогда выразился? «Оружие существует для того, чтобы его применяли…»
Нет, это оружие было настоящим. Хайнлайн поморщился, снова сунул пистолет в кобуру и спрятал его на дно чемодана, под рубашки Морлока. Он и не собирался когда-либо вновь прикасаться к пистолету. Ложное предположение, в котором вскоре ему суждено было разувериться.
Хайнлайн достал планшет, закрыл чемодан и снова придвинул его к кафельной стене. Вдруг раздался резкий треск, заставивший его со сдавленным вскриком обернуться, после чего он, оступившись, отшатнулся назад, больно ударившись о стеллаж, и лихорадочно огляделся. Но, разумеется, там никого не было. Ни покрытых инеем мертвецов с протянутыми руками, ни других привидений. Вероятно, треснула одна из старых свинцовых труб, или, быть может, крыса проскочила по шахте грузового лифта. Краска на изъеденных ржавчиной створках холодильной камеры отслаивалась, но дверь была закрыта, плотно закрыта. Мертвецы не бродят по белу свету, даже если ночное видение в коридоре показалось ему пугающе явственным – столь явственным, что Хайнлайн почти поверил, будто эта фигура уносила что-то из подвала… Ящики, быть может? Алюминиевые ящики?.. Вздор. Бред, на который Хайнлайн не имел права отвлекаться. Действительность и без того была достаточно страшна.
Например, дело с бедным господином Пайзелем. Его уже разыскивали – гораздо раньше, чем Хайнлайн на это рассчитывал, но теперь изменить этого было нельзя. Вопрос лишь в том, когда комиссар Шрёдер вновь появится – но на этот раз не как покупатель, а как полицейский, и тогда вряд ли можно будет надеяться на дружескую беседу об изюме, вымоченном в граппе. И дело было не только в том, что Хайнлайну претила сама мысль вновь прибегнуть ко лжи и прикинуться невинным, – главное заключалось в том, даст ли комиссар обмануть себя. «Рано или поздно, – сказал он, – каждый будет найден». Не исключено, что он соберет все следы до Ландвер-канала в Берлине; поверит ли он тогда в самоубийство – это уже другой вопрос…
Хайнлайн выключил свет и с планшетом в руке покинул подвал. На лестнице его встретил глухой рокот далекого грома; он запер дверь, проверив ее дважды (разумеется, дважды), и поднялся наверх в квартиру за пакетом с зарядным устройством. На обратном пути задержался на площадке перед квартирой Роттманов. Коврик у двери («ВЫТРИ СВОИ ПЯТКИ») лежал криво; Хайнлайн наклонился и поправил его. В спине что-то хрустнуло, и он, поморщившись, распрямился, опираясь на перила. Позвонок, видимо, серьезно заклинило – вероятно, тогда, когда он слишком далеко перегнулся через перила, тщетно пытаясь в последний миг удержать госпожу Роттман от падения.
Грохот становился все сильнее. За свинцовым стеклом двери в квартиру господина Умбаха на той стороне площадки мелькнула тень. Хайнлайн не обратил на это внимания, массируя копчик. Когда он, сгорбившись, начал спускаться по истертым ступеням в магазин, ему показалось, что он – человек гонимый и более того – пленник, заблудившийся в лабиринте, где он спотыкается вслепую в поисках выхода, все больше запутываясь и теряя ориентиры. Чем отчаяннее он стремится освободиться, тем глубже вязнет в сети лжи и обмана.
Все больше людей умирали (не говоря уже о собаке), и всякий раз, когда ему казалось, что он нащупал свет, в следующую минуту оказывался во тьме гуще прежней, в то время как холодильная камера неумолимо пополнялась.
Глава 47
– Но, госпожа Дальмайер! – воскликнул Хайнлайн. – В такую грозу вам никак нельзя выходить на улицу!
Когда он вошел в торговый зал, гроза уже началась. Молнии разрывали небо, а перед витриной бушевал настоящий потоп.
– Немного дождя мне не повредит, – объяснила фрау Дальмайер, которая уже закончила свою трапезу и расплатилась у Марвина. – Я хоть и стара, но не сахарная.
Хайнлайн предложил ей немного подождать и – разумеется, за счет заведения – предложил ей вторую чашку сенчи.
– Это очень любезно, но мне нужно к парикмахеру, – решительно объявила старушка. – Я этот визит не пропущу.
Хайнлайн прибегнул к своему обаянию, отточенному за десятилетия. Его замечание о том, что каждый локон ее сизых кудрей лежит идеально, вызвало у госпожи Дальмайер легкий румянец, но от своего решения она не отступила.
– Я никогда не пропускала назначенную встречу. Договоренности нужны для того, чтобы их выполнять.
«А проблемы существуют для того, чтобы их решать», – подумал Хайнлайн.
– Итак, меня ждут. – Госпожа Дальмайер взяла свою сумочку. – Люди должны уметь полагаться друг на друга, не так ли?
– Разумеется.
– Всегда должны. Даже если на улице немного неуютно.
Ее «немного» в глазах Хайнлайна было настоящим преуменьшением. Он попросил Марвина принести зонт из квартиры и настоял на том, чтобы проводить фрау Дальмайер.
Парикмахерская находилась всего в нескольких десятках метров. Хайнлайн подхватил старушку под руку и провел ее мимо магазина, за угол налево, по пешеходной дорожке к дому в духе югендштиля. Ему удалось защитить ее от хлесткого дождя с помощью зонта, тогда как сам он после нескольких шагов промок до нитки.
– Это было вовсе не обязательно, – поблагодарила его старушка, когда они достигли цели, – но было очень мило с вашей стороны. – Она улыбнулась, и в тот же миг Хайнлайн увидел ту красивую – нет, восхитительно красивую – девушку, какой она была полвека назад. – Я всегда знала, что вы обладаете не только безупречным вкусом, но и добротой, столь редкой в наши дни.
