– Они идут за мной. Ты… – Голос Хайнлайна дрогнул. – Ты еще молод, у тебя все впереди! Беги! Возьми деньги из кассы. Их немного, но лучше так, чем совсем ничего. – Это было все, что он еще был способен вымолвить. – Эти чертовы ящики… Зачем я только… Что ты делаешь?
Юноша присел на корточки, поднял палец и швырнул его в мусорное ведро.
– Разве ты не понимаешь?! – вскричал Хайнлайн. – Ты в опасности! Ты должен…
Марвин жестом заставил его замолчать, развернулся на носках и вышел из кухни. Хайнлайн слушал удаляющиеся шаги, пока до него не донесся скрип створки двери в торговый зал, но вместо привычного дребезжания колокольчика послышался скрип двери, ведущей в подъезд. Через полминуты Марвин вернулся из подвала, распахнул дверь бедром, поставил на пол один из алюминиевых ящиков, достал из шкафчика монтировку и принялся взламывать запоры.
– Марвин! Ради всего святого, что ты творишь?
Щелкнул замок, крышка ящика откинулась. Как и другие, он был доверху набит пачками денег – грязных, затертых. Марвин вытащил двадцатиевровую купюру и посмотрел через нее на свет.
– Я… я всего лишь хотел помочь Иоганну… – простонал Хайнлайн.
Марвин вынул еще одну банкноту, разгладил ее на колене, поправил очки на переносице, вытянул руку и пристально вгляделся в купюру в свете неоновой лампы. Его худое лицо в резком свете выглядело еще бледнее, чем обычно.
– Выглядит чертовски правдоподобно, – пробормотал Хайнлайн. – Откуда мне было знать, что это…
– …ф-фальшивка?
– Да.
Марвин провел рукой перед лампой, наблюдая, как свет играет на замасленном бумажнике.
– Это не так, – произнес он. – Она настоящая.
Глава 56
Моя дорогая Лупита,
спустя долгое время я наконец-то вновь решился дать тебе о себе знать. Это уже второе письмо, которое я тебе пишу; первое, признаюсь, я так и не закончил – и, оглядываясь назад, должен сказать: к счастью. Ибо прежние мои строки были проникнуты отчаянием, столь беспросветным, что они вряд ли могли бы обнадежить, а ведь моя обязанность перед тобой – не только поддерживать тебя материально, но и вселять в твое сердце бодрость и надежду.
Трудные времена еще не миновали, но я осмеливаюсь надеяться на лучшее. НАДЕЖДА, Лупита, – это дар, одно из величайших отличий человека от животного, и потому мы не должны ее терять! Да, я уже потерял ее, когда, запутывая все глубже в хитросплетениях рока, против воли оказался лицом к лицу с врагом, который был тем более страшен, потому что был невидимкой.
Я потерял мужество. Но Марвин (который, как всегда, передает тебе сердечный привет) вернул мне ЕЕ – и с нею вновь вселил в меня волю вырваться из тех сетей, в которые я – позволь мне подчеркнуть это еще раз, Лупита – попал не по своей вине.
Жизнь есть борьба, Лупита. Человек ДОЛЖЕН бороться. Но не за себя, а за тех, кто ему дорог, – только тогда эта борьба во имя добра.
Пишет тебе с новыми силами
твой папа Норберт
P. S. Я, по крайней мере, постараюсь – ибо не знаю, выиграю ли эту битву.
P. P. S. Ты бы только видела эти куриные паштетные пирожки, которые я только что достал из холодильника! Ах, Лупита! Ах, Лупита, КАКАЯ РАДОСТЬ ДЛЯ ГЛАЗ!
«Да, так», – подумал Хайнлайн, пристально всматриваясь в противни, что покоились на рабочей столешнице. Это с полным правом можно было назвать настоящим кулинарным чудом. Смесь измельченных тыквенных семечек, тертого миндаля, морской соли и алой остроты красного перца, в которой он бережно обвалял мясное тесто, искрилась всеми мыслимыми оттенками, словно на поверхности этих крошечных шариков рассыпался звездный прах, затерялись драгоценные камни и хрупкие алмазные кристаллы.
И казалось, что вся эта пряная россыпь хранила в себе тайну, оживлявшую ее изнутри, подобно тому, как древние алхимики верили в магическую силу своих порошков, скрывавших под сыпучей коркой все домостроительство космоса древнего демиурга.
В былые времена Хайнлайн без раздумий приготовил бы как минимум с полдюжины противней этих изысканных яств, но на сей раз их оказалось всего два. И все же оставался вопрос, будет ли все продано: теперь, казалось, даже самые безотказные покупатели, словно устроившие против него заговор, обходили его лавку стороной. Но сдаваться явно не входило в его планы – не теперь, не сейчас. «Борьба, – писал он своей подопечной из Сомали, – продолжается».
Хайнлайн не впервые оказывался на грани капитуляции, и, как это уже не раз бывало, тревога за Марвина каждый раз возвращала ему силы. Теперь же именно мальчик стал для него тем живым примером стойкости, что заставил Норберта пересмотреть свои сомнения.
Как всегда, прежде чем выставить результаты своего труда в стеклянной витрине, он предложил Марвину попробовать первый кусочек – своего рода ритуал, утверждавший доверие к мальчику и к собственному мастерству. Не было никаких оснований сомневаться в его суждениях – ни в отношении мясных пралине (с его сдержанным, но выразительным «г-гуд»), ни относительно содержимого ящиков. Мальчик обладал поистине исключительной наблюдательностью, и если он утверждал, что деньги подлинные, Хайнлайн не колебался ни мгновения – даже если и не мог найти этому вразумительного объяснения. Ведь не подлежало сомнению, что еще совсем недавно эти деньги были фальшивыми.
Марвин наскоро починил надломанную крышку, и тогда Хайнлайн, не без внутреннего содрогания, отнес ящик обратно в подвал, где, заново осмотрев содержимое, с удивлением убедился, что зрением, несмотря на утраченные вкусовые чувства, он все еще обладает в полной мере, и это дарило ему утешение, что хотя бы этот орган уцелел среди многочисленных потерь.
Следы ржавчины, которые он заметил у порога холодильной камеры, действительно были свежими. И насчет измененного угла дверной задвижки Хайнлайн не ошибался. Он все верно заметил, но сделал из этого неверные выводы.
Никаких ночных выходов, по всей вероятности, не было – ни у Никласа Роттмана, ни у его матери. Бедняга господин Пайзель также оставался на своем месте, как и отец Хайнлайна, Адам Морлок и (не напоследок) собака. Никто из них не покидал холодильную камеру.
Кто-то вошел туда. Не призрак, а Марвин.
Юноша не раз поражал Хайнлайна своими неожиданными способностями, и потому тот лишь слегка удивился, когда Марвин без особого труда запустил планшет Адама Морлока. То, что он сумел подобрать код, Хайнлайн объяснял себе исключительно некоей сверхъестественной способностью, но все оказалось куда прозаичнее – в соответствии со своей натурой парень следовал логике и действовал строго рационально.
Он ухаживал за Хайнлайном, охваченным лихорадкой, и не оставлял без внимания лавку, в которой находил свой скромный приют. По вечерам терпеливо ждал, пока минутная стрелка старинных часов, висящих над стойкой закусочной, достигнет своей строгой отметины, – и тогда с точностью, достойной хронометра, опускал тяжелые железные решетки витрин, будто запирая этот лубочный мир на ночь. После этого садился на обветшавшую скамью и неспешно пил свой яблочный сок, глядя на улицу с видом человека, который знает цену каждому мгновению.
Когда торговый зал и кухня сияли безукоризненной чистотой, он, как всегда, брал в руки планшет. И тут его взгляд упал на сканер отпечатка пальца. Тогда, не колеблясь, он взял один из японских ножей Хайнлайна – лезвие тонкое, изящное, почти поэтичное в своей смертоносной красоте – и спустился в подвал. Там, в полумраке, он выполнил и эту задачу, как и все прочие, которые ставила перед ним судьба.
Глава 57
Все это Хайнлайн был вынужден воссоздавать в своем воображении, собирать по осколкам, словно мозаику, ибо Марвин по своей натуре был не особо словоохотлив. Тот факт, что он, с присущей ему педантичной аккуратностью, уложил палец Морлока в морозильную камеру сразу после разблокировки, лишь подтверждал его врожденное чувство порядка. Это было почти логично. Следом парень установил код – но вот почему он ввел номерной знак «Мерседеса» Морлока, оставалось лишь догадываться. На немой вопрос Хайнлайна последовала его обескураживающая реплика:
