Судя по ее сияющим глазам, блюдо, несомненно, пришлось ей по вкусу – и хотя Хайнлайн не слышал ее слов, он без труда прочел их по ее ярко-красным накрашенным губам (ах, да вы просто ВОЛШЕБНИК!), тем самым словам, которыми она прежде выражала свой восторг перед его кулинарным мастерством. Молодой человек, несомненно, в кратчайшие сроки усвоил, как следует обращаться с госпожой Дальмайер, и, подобно тому как Хайнлайн годами воспроизводил этот ритуал, ответил ей, вероятно, таким же обаятельным комплиментом – о ее прическе, судя по девичьему хихиканью и смущенному движению руки к аккуратно уложенным голубовато-серым локонам.
Хайнлайн отвернулся и с тяжелым сердцем зашагал обратно, прекрасно понимая, что потерял не только своего последнего друга, но и последнюю постоянную клиентку. И все же он был не совсем одинок: обогнув угол, увидел не только Марвина у каштана, но и своего последнего жильца, молчаливого господина Умбаха, стоявшего у окна гостиной над магазином и поливавшего герань в горшках на подоконнике.
Глава 54
За исключением утраченного чувства вкуса, через несколько дней Норберт Хайнлайн – по крайней мере физически – окончательно оправился.
Закончив беглый, но точный анализ сложившейся ситуации (а для проницательного ума эта операция не заняла и минуты), он отреагировал на появление нового конкурента в манере осторожного стратега: сократил ассортимент свежих паштетов ровно наполовину, а тем самым и расход материалов. Это решение, принятое без колебаний, было продиктовано не только холодной деловой рассудочностью, но и тайной радостью, что удалось на время обмануть судьбу, ускользнуть из ее капканов, пусть и ценой добровольного сокращения собственного богатства. «Качество, – утверждали его конкуренты, – у нас в крови». Ну, в этом отношении Норберт Хайнлайн мог бы поспорить с любым человеком на свете. Тем не менее нельзя было не признать, что угроза переполнения нависла не только над холодильной камерой в подвале – обе морозильные камеры в задней части кухни также постепенно заполнялись его, безусловно, высокохудожественными, но невостребованными изделиями.
Вечером Хайнлайн еще долго не мог уснуть, тщетно пытаясь прогнать из помутневшего разума угрызения совести, страхи и сомнения. И если ему все же удавалось забыться сном, он засыпал с надеждой, что наутро проснется от дурного сна, чтобы очнуться в отрезвляющей реальности под резкий звон будильника.
Два дня спустя после их беседы комиссар Шрёдер вновь появился в магазине. Относительно убийства Иоганна Кеферберга он был немногословен, а вместо этого задавал вопросы о пропавшем господине Пайзеле.
Хайнлайн смутно припоминал их последнюю беседу, но его ответы, судя по всему, выглядели правдоподобными. Он не стал отрицать, что господин Пайзель действительно заходил в магазин незадолго до своего исчезновения. И даже в состоянии шока после известия об убийстве своего единственного друга оказался достаточно сообразителен, чтобы не поинтересоваться, откуда все-таки полиция получила эту информацию – от свидетеля ли, или из уст Розочки, той самой уважаемой госпожи Пайзель, – в сущности, это было второстепенным.
Пока меры предосторожности, принятые Хайнлайном, казались эффективными: следователи проверили движение средств по банковской карте господина Пайзеля и сигналы его мобильного телефона до Берлина, где след на данный момент терялся. Удастся ли вновь его обнаружить – через гостиницу или такси до Ландвер-канала, – предстояло еще узнать. Важно было одно: чтобы эта нить не оборвалась возле Хайнлайна, а вела от него прочь – что, похоже, и имело место быть, ибо комиссар Шрёдер не выказал и намека на подозрение, а, напротив, приобрел еще две порции трюфельного паштета из утиных печенок с персиками, чья структура и цветовая гамма, по его мнению (и вполне справедливо), напоминали картину Фриденсрайха Хундертвассера [285].
Учитывая все остальные проблемы, облегчение Хайнлайна оказалось недолгим. Во время своих мимолетных походов к холодильнику в подвале он лишь на миг с отвращением задерживал взгляд на двух ящиках с их смертоносным содержимым, проклиная день, когда вручил Адаму Морлоку ключи, – с той поры его до того мирная жизнь все более выходила из колеи и, казалось, грозила закончиться полным крахом.
Однако до того, чтобы без противления принять свою судьбу, Хайнлайн был еще весьма далек. Оставались и проблески света – например, разговоры с Бриттой Лакберг, к которой он привязывался все сильнее, так что все чаще приносил ей кусочек паштета En croûte Richelieu [286] или маленькую Bouchée à la Reine [287]. И пусть дневная выручка неуклонно падала, но все же находились случайные покупатели или госпожа Глински, что не только себя, но и коллег в банке снабжала изысканным песочным печеньем и экзотическим чаем. Даже молчаливый юноша с острой козлиной бородкой продолжал неуклонно заказывать свой кофе с молоком – и тем самым спасал почтенную лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна от полного запустения и осиротелости.
* * *
«Шесть человек – и одна собака – уже мертвы. Разве этого недостаточно? – подумал Хайнлайн, когда после закрытия магазина копался в одной из двух морозильных камер, пытаясь освободить место для оставшегося лососевого террина. – Неужели, – спрашивал он себя, – неужели можно – да разве я в своем уме! – рассчитывать на то, что все это наконец закончится?»
Мысль была понятная, хотя и, увы, похожая скорее на отчаянный крик, ибо среди плотно набитых в камеру пакетов замороженных продуктов проступило нечто, что Хайнлайн сперва не смог толком определить, ибо лишь при ближайшем рассмотрении различил в нем человеческий палец.
Глава 55
– Я сделал все что мог, Марвин. – Хайнлайн сидел на полу в узком пространстве между шкафчиком Марвина и стеллажом с чистящими средствами, сжав колени руками. – Правда, – всхлипнул он, – но я больше не в силах тебя защитить. У меня не осталось ни капли сил, прости меня.
Юноша молча смотрел на него сверху вниз.
– Вот, – Хайнлайн указал на отрезанный палец, валявшийся возле морозильной камеры. – Они… они нашли меня.
Иоганн Кеферберг пытался расплатиться по своим долгам фальшивыми деньгами – за это его убили. Его пытали (!), содрогнулся Хайнлайн, и не только в наказание, но, видимо, и для того, чтобы узнать, откуда взялись эти деньги. Возможно, Иоганн промолчал, но, вероятнее всего, нет. Бесспорным оставалось лишь одно: цепочка фальшивых денег была пущена в ход, и ее след вел, как извилистая тропа на затуманенном берегу, не так уж и далеко – всего лишь несколько шагов через площадь. Неудивительно, что эта цепочка оборвалась именно на его пороге, в лавке Норберта Хайнлайна, и теперь он, как подозреваемый виновник всей этой темной истории, должен будет отвечать перед судьей, чье имя звучало в его ушах с глухим эхом неизбежного приговора.
– Это предупреждение, – пробормотал Хайнлайн.
Примерно такое же, как и тот лошадиный череп, что он когда-то видел в фильме «Крестный отец». «Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться…» Но на этот раз послание было иным. Ты – следующий.
– Ты должен исчезнуть, Марвин. – Хайнлайн испуганно оглянулся в сторону распашной двери в торговый зал. – Они… они скоро будут здесь.
Это была лишь догадка. Тот, кто присылает отрезанные пальцы, может позволить себе и подождать, пока жертва окончательно не сойдет с ума от ужаса. Ну а в случае Норберта Хайнлайна на это потребовалось бы всего несколько секунд.
– Уходи! – повторил он с отчаянием.
Марвин не двинулся с места. То, что Хайнлайн воспринял как предупреждение, даже угрозу, нисколько не впечатлило юношу – слегка изогнутый указательный палец с коротко остриженным ногтем, принадлежавший крепкому, явно ухоженному мужчине, аккуратно отсеченный сверхострым ножом, если судить по гладкой линии среза.
