Он наклонился вперед так близко к стеклу, что кончик его носа едва не коснулся старой фотографии, и прошептал:
– Ты всегда добивался своего. – Под его дыханием стекло запотело. – Даже в самом конце ты получил то, чего хотел. Где бы ты сейчас ни был, надеюсь, тебе там хорошо…
Было уже за полночь, когда утомленная голова Хайнлайна, взмокшая от тревог дня, наконец нашла пристанище на клетчатой подушке, что напоминала ему о давно ушедших днях безмятежности и уюта. К тому часу он успел навести относительный порядок в зале продаж, где царил хаос коробок и ярлыков, а также сварить куриный бульон с очищенными овощами, чтобы на рассвете приступить к приготовлению телячьего паштета, задуманного еще утром, но отложенного в угоду более насущным делам.
В желудке жгло, а бурление в кишках предвещало близкий понос – расплату за обжорство, – но, несмотря на это, Хайнлайн чувствовал себя относительно хорошо. И пусть этот его разговор с усопшим через застекленную фотографию был бы для иных ребячеством или даже предзнаменованием умопомешательства, но для него самого это причудливое прощание с отцом, который совсем недавно покинул этот свет, оказалось спасительным – оказалось отрадой и покоем для души.
* * *
Хайнлайн сказал своему отцу, что остался один. Но это была неправда: рядом с ним все еще был Марвин, этот юноша с доверчивым взглядом и едва заметной улыбкой на устах. Хайнлайн свято верил, что парень однажды обретет свое призвание и раскроет свой истинный дар, что где-то в сумраке будущего кроется его великий миг откровения. Что это было – интуиция? Или нечто большее? Какое-то… сверхъестественное чутье? И чем еще, кроме этой таинственной искры, объяснить его фантастическую догадливость – додуматься разблокировать планшет всего лишь по номеру автомобиля? Механический прием или чудо?
Вдали сдавленно, будто в сумрачной трубке времени, донеслось завывание сирен, едва различимое сквозь шум и гомон у закусочной. «Пожалуй, все же, – подумал Хайнлайн с ленивой тоской, подавляя зевок, – не стоит ждать, пока придет комиссар Шрёдер, а самому проявить инициативу и заявиться к нему с повинной». Официально он, конечно, не знал, в каком деле был задействован маленький полицейский, но что отец Хайнлайна вряд ли имел к этому отношение (по крайней мере, на данный момент), в этом Норберт почти не сомневался.
А вдруг, размышлял он с томительным чувством, комиссар Шрёдер каким-то образом уже узнал от госпожи Пайзель о том, что ее пропавший супруг в последний раз перед своим исчезновением заходил именно в «Лавку деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна»?
Вой сирен тем временем нарастал, вплетаясь в гулкий сумрак улиц синеватыми зарницами, дробясь о дома, словно упругое эхо, – и вдруг оборвался на самом пике, оставив после себя лишь однообразную немоту. Хайнлайн повернулся на бок и зажал между колен одеяло, наблюдая за пляской молниеобразного света мигалки, скользящей по стенам.
Было бессмысленно ломать голову: рано или поздно все раскроется. Прошлого не изменить, четверо мертвецов…
Четверо?
– Пятеро, – пробормотал Хайнлайн. – Я забыл про госпожу Роттман.
Пять жизней. Все угасли по трагической случайности, и все же вина, как неотступная тень, лежала на плечах Хайнлайна.
Не в том дело, что прошлое уже не изменишь, – нет, куда более мучительно было ощущение, что однажды оно, с неизбежностью ветра и времени, настигнет его и взыщет с него должное.
– Пять человек, – напомнил себе вслух Норберт Хайнлайн, и голос его прозвучал так, словно он перечитывал акт обвинения собственной судьбы. – На моей совести пять человеческих жизней.
«И одна собака», – добавил он про себя.
А потом уснул.
Глава 52
Когда Хайнлайн распахнул глаза, солнце стояло уже высоко в зените, изливая на землю свое обличающее сияние. С сердитым восклицанием он вскочил, торопливо оделся и поспешил вниз. На пути в кухню, бросив беглый взгляд через витрину, заметил на противоположной стороне площади какое-то небывалое оживление: любопытствующая толпа теснилась у трепещущей на утреннем ветерке ленты ограждения, что хлопала в такт колебаниям воздуха перед фасадом гостиницы Кеферберга. Взбудораженные полицейские мелькали меж патрульных машин, а у тротуара, точно хищный жук, стоял небольшой фургончик с красно-белой эмблемой местной телестудии – символ новой, жадной до сенсаций эпохи.
И вот на порфировой лестнице ему навстречу выступил комиссар Шрёдер, лицо которого, всегда склонное к добродушной строгости, ныне казалось отягощенным невысказанной тревогой. И, несмотря на всю серьезность минуты, этот невысокий полицейский не отказал себе в том, чтобы сперва осведомиться о самочувствии Хайнлайна, с неизменной своей вежливостью предложив ему вернуться в лавку, дабы побеседовать там.
Когда они наконец уселись за один из столиков у окна, опасение Хайнлайна обрело очертания кошмарной действительности и стало горькой, неумолимой правдой.
– Вы были хорошо знакомы? – спросил комиссар Шрёдер.
– Он… он был моим другом, – ответил Хайнлайн.
«Единственным», – мысленно добавил он, уставившись на узорчатые прожилки мраморной плиты.
– Что… – Его голос прервался. Он еще раз попытался заговорить: – Что случилось?
– Первый этаж, – объяснил комиссар, – залит водой. Сантиметров на десять, не меньше. Все краны в пансионе были открыты, вероятно, уже несколько дней назад. Когда вода хлынула на улицу, кто-то вызвал коммунальную службу, а та в свою очередь позвонила нам.
– Там текло не только это, – пробормотал Хайнлайн. – Его телевизор тоже.
Рыжеватые брови маленького полицейского удивленно приподнялись.
– Я видел, – пояснил Хайнлайн, указывая на потолок. – Из моего окна. Я еще подумал… странно как-то. Это было не похоже на него. Он… я имею в виду, он… сам…
– Самоубийство? – переспросил комиссар Шрёдер, слегка подавшись вперед. – Почему вы так думаете?
– В последнее время он… ну… выглядел подавленным.
– Объясните.
– У Иоганна были проблемы.
– Какие именно? – Голос комиссара по-прежнему звучал дружелюбно, почти ободряюще, но под этой вежливостью скрывался резкий и хищный следователь, не пропускающий ни малейшей детали.
– Дела у него шли из рук вон плохо, – пробормотал Хайнлайн, не отдавая себе отчета в том, что, взяв в руки солонку, машинально водит ногтем по отшлифованному ромбовидному узору на ее хрустальной грани. – У него были долги.
Снаружи хлопнула дверца полицейской машины, раздались скупые команды. На верхней ступеньке, чуть в стороне, стоял высокий мужчина в джинсах и кожаной куртке; он курил, держа сигарету в левой руке – правая оканчивалась обрубком, затянутым кожаной манжетой. Мужчина откинул со лба слипшиеся волосы, раздавил окурок каблуком и тут же прикурил новую.
– Значит… – Хайнлайн откашлялся, – значит, это не…
– Нет. Не самоубийство.
– А тогда что…
– Есть ли что-то еще, что я должен знать? – спросил комиссар Шрёдер.
Хайнлайн помедлил.
– Иоганн говорил… что связался не с теми людьми. Я не уверен, так ли он выразился, но…
– Не с теми людьми, – задумчиво повторил комиссар. – Да, это очень точная формулировка.
– Как это понимать? – Хайнлайн попытался распознать выражение на лице полицейского.
Подробности, разумеется, комиссар раскрыть не мог, но, судя по всему, это была расправа, устроенная представителями организованной преступности.
– Иоганн Кеферберг подвергся пыткам, – сообщил он Хайнлайну, лицо которого побелело. – И у него нашли крупную сумму наличными. Воду пустили нарочно, чтобы о преступлении сразу стало известно. Это была не только кара, но и предостережение, чтобы…
Внезапно раздалось ритмичное пиликанье. Комиссар Шрёдер извинился и, неуклюже порывшись в заднем кармане вельветовых брюк, извлек оттуда телефон.
– Нет, начальник, – перебил он спустя мгновение, едва скрывая раздражение. – Я не дремлю, а сижу напротив тебя.
