Пансион Кеферберга выглядел покинутым и осиротевшим. Мятые водосточные трубы не выдержали натиска ливня, и темные пятна уродовали фасад в тех местах, где проливной ливень пробил старую кладку.
Хайнлайн заметил хилое мерцание за окном гостиной Кеферберга и подумал, что стоило бы его навестить. Одним из его жизненных принципов было не тратить время попусту. Иоганн Кеферберг разделял это убеждение, так что казалось крайне странным, что в это время он сидел перед телевизором. Раньше Кеферберг вечно жаловался на постоянно падающий уровень телепередач (и вполне справедливо, как считал Хайнлайн), и уже много лет его потребление телевизора ограничивалось лишь просмотром выпуска новостей в восемь вечера.
Марвин сообщил, что греческие миндальные печенья закончились и их придется заказать заново. Кроме того, он отодвинул мусорные баки во внутренний двор, переставил «Рено» поближе к стене дома и тем самым освободил место для фургона Бритты Лакберг. Хайнлайн, мельком окинув взглядом, отметил, что парковка все же выдалась несколько тесноватой, но что ж, соседи же должны помогать друг другу…
– Госпожа Дальмайер, надеюсь, не слишком расстроилась, что свежего паштета сегодня нет? – спросил он.
Марвин ответил, что нет, старушка вчера вообще не приходила.
– И сегодня тоже, – добавил он.
– Это на нее совсем не похоже, – нахмурился Хайнлайн. – Будем надеяться, что с ней всё в порядке… Что-нибудь еще?
– Господин комиссар Шрёдер заходил вчера после обеда.
Хайнлайн напрягся.
– Ах вот как…
– Он хотел с вами поговорить.
Голос Марвина по-прежнему звучал монотонно и безучастно. Он, разумеется, тоже понимал, что господин Шрёдер приходил по делу. Поводов для этого у него было более чем достаточно. Марвин знал их, потому что видел их в холодильной камере. И все же он не задал ни единого вопроса. Была ли ему безразлична эта ситуация? Вряд ли. Но, похоже, она его не тревожила. Этот парень еще ни разу не подвергал сомнениям решения Хайнлайна и даже теперь не усомнился в них ни на йоту. Его доверие было безграничным.
«Он верит в меня, – подумал Хайнлайн. – Мне нельзя его разочаровать. Никогда».
– Он хоть намекнул, в чем дело? – спросил он, стараясь придать голосу самый что ни на есть непринужденный тон.
– Он сказал, что даст знать, – ответил Марвин и пригубил свой стакан сока. – И пожелал с-скорейшего выздоровления.
– Ах, как мило!
Солнце скрылось за фронтоном банка с лепниной. Просидев в молчании еще некоторое время, Хайнлайн поднялся и еще раз похвалил Марвина за отличную работу. И заслуженно! Несмотря на то что юноша почти не сомкнул глаз прошлой ночью и, наверное, провел у постели бредящего в лихорадке Норберта Хайнлайна больше времени, чем на неудобном диване, магазин был приведен в образцовый порядок, в кассе все сходилось до последнего цента, тротуар был подметен, а земля вокруг молодого каштана – аккуратно разрыхлена. Этим Марвин не ограничился – вымыв кухню, еще успел заняться планшетом Адама Морлока…
Глава 51
– Понятия не имею, что это значит, – вздохнул Хайнлайн.
– Цифры, – сказал Марвин после короткого взгляда на экран.
– Ах! – фыркнул Хайнлайн. – Правда?
– Да, серьезно, – кивнул Марвин, от которого отскакивал всякий сарказм. – Цифры.
Все предустановленные программы на планшете были удалены, осталась лишь одна-единственная – зашифрованный мессенджер, обозначенный голубой иконкой со стилизованным бумажным самолетиком. Внутри него обнаружился лишь один чат с двумя сообщениями – их отправители называли себя зеленый и черный, – содержание которых Марвин передал столь же лаконично, сколь и точно: 23 070 515 и 27 070 515. Цифры, и только.
– Я, собственно, – осторожно продолжил Хайнлайн, – хотел спросить, видишь ли ты за этим какой-то смысл.
Губы Марвина беззвучно шевелились, в то время как за его бледным лбом явно вращался некий часовой механизм, принцип работы которого Хайнлайну, вероятно, так и не суждено было постичь. На вопрос, как ему удалось угадать код разблокировки (номерной знак «Мерседеса» Морлока), парень лишь пожал плечами. Хайнлайн смирился с его безответностью, хоть и ничего не понял. И вот теперь, когда Марвин заговорил… дело обстояло точно так же.
– Это цифры, – объявил он, указывая пальцем на верхнее окошко в окне диалога. – Вот это двойка. Это тройка, ноль… видите?
– Спасибо, – устало перебил его Хайнлайн, потирая урчащий живот. – Ты мне очень помог, дорогой мой мальчик. А теперь ступай домой – ты должен был уже давно окончить смену.
Когда Марвин ушел, он еще некоторое время бездумно тыкал пальцем в разные значки, но не нашел ни списка контактов, ни других сообщений. Наконец, когда Хайнлайн раздраженно засунул планшет в кожаный чехол, он услышал, как в животе у него вновь заурчало – звук напоминал бульканье кофеварки, закипающей на плите.
Хайнлайн, не притрагивавшийся к еде почти двое суток, вдруг ощутил волчий голод. Он потянулся к полкам, выложил на прилавок банки, мясные консервы и жестяные коробки с икрой, бросился на кухню, достал французское сливочное масло в бочонке, сыр с орехами и вяленую салями – и в мгновение ока приготовил себе багет. Проглотив с жадностью первые куски, он внезапно замер с набитым ртом.
Его вкус, быть может, еще не был утрачен навсегда. Телесно не наблюдалось никаких повреждений, и врачи не раз говорили, что способности могут вернуться – внезапно или постепенно, исподволь, прокрадываясь в его мир.
Он закрыл глаза. С усилием сглотнул. Почувствовал боль в воспаленных гландах. И только. Он вслушался в себя. Откусил еще раз, пережевывая неторопливо и тщательно смакуя, перекатывая кусок во рту, отмечая хруст багета, крупицы дробленых грецких орехов, зернистую текстуру творожного сыра и волокна вяленой колбасы, застрявшие между зубами. Но ни единого намека на тот неповторимый аромат итальянской фенхелевой салями ему уловить не удалось, так же как и горьковатый привкус ореха и терпкость майонеза, сдобренного копченым оливковым маслом.
Хайнлайн шумно выдохнул с набитым ртом и в приступе детского упрямства выдавил еще половину тюбика горчицы с хреном на оставшийся кусок багета и проглотил его целиком. Глаза заслезились, но все оставалось как прежде – вкус к нему не возвращался. Впав в тупую ярость, он наугад хватал продукты с полок; опростал банку анчоусов, ел ложкой малиновый джем, маслины каламата, маринованные финики, проглотил банку икры и завершил трапезу громкой откровенной отрыжкой. «Опля! Куда же подевались мои манеры?»
Его взгляд скользнул по пустому магазину, задержался на фотографиях на обшитой деревянными панелями стене за кассой и остановился на снимке, сделанном в честь пятидесятилетия фирмы: его отец стоял на ступеньке перед дверью магазина, скрестив руки, а рядом теснилась дюжина сотрудников – слева плечистые мужчины в резиновых фартуках и рубашках с закатанными рукавами, справа женщины в халатах и белых платках.
Хайнлайн внимательно вгляделся в самоуверенного мужчину с густыми, зализанными назад волосами, отливающими синеватым блеском. Он знал это угловатое лицо с горбатым носом до боли хорошо – это было его собственное отражение в зеркале во время утреннего бритья.
Желудок заурчал, и Хайнлайн снова отрыгнул.
– Прошу прощения, папа, – пробормотал он, прикрывая рот рукой. – Больше такого не повторится. Хотя… как там у них говорилось? – задумался он вслух и выковырял зубочисткой остаток фенхелевой салями из зубов. – «Почему вы не рыгаете и не пердите? Разве вам не понравилось?» [283]
Хайнлайн вызывающе выставил вперед свой замасленный жиром подбородок.
– Ты всегда говорил, что я ни на что не гожусь. Ты и впрямь так думал? Или хотел меня подстегнуть? – Он криво усмехнулся. – В сущности, это уже не имеет значения, верно? Ты оказался прав: я потерял свои способности. Но это еще не значит, что я неудачник! У тебя, папа, были свои связи, ты всегда находил людей, которые работали за тебя. А я один, совсем один. Но посмотри на меня… – Хайнлайн поднял руки. – Я все еще стою на ногах. Мы все еще стоим! И так будет всегда, обещаю тебе!
