Хайнлайн провел тыльной стороной ладони по горячему лбу и подошел ближе. Грубый рельеф следа позволял заключить, что тот оставлен подошвой сапога. Солдатского сапога, быть может?
Это, разумеется, было абсурдом. Но пришло время взглянуть правде в глаза, а это значило признать и ту ночь, когда он был уверен, что видел Роттмана в коридоре. Это был не кошмар, как Хайнлайн твердил себе три дня подряд; пуговица от мундира была не галлюцинацией, а вещью реальной и осязаемой. Следы, что он тогда заметил, высохли, но отпечаток, над которым Норберт сейчас, сопя, склонился, тоже был, несомненно, настоящим. Носком он указывал на холодильную камеру, след вел в противоположную сторону.
Но что это значило?
Если следовать этой мысли, то Хайнлайн видел здесь следы его возвращения. Это объясняло и изменившийся угол засова: Роттман не полностью закрыл дверь за собой, когда он… и что же?
Мелькнула едва заметная тень – из темноты между холодильником и грузовым лифтом по плитке пробежал маленький паук. Хайнлайн проследил за ним взглядом, пока он не исчез под стеллажом, и, подняв глаза по металлическим стойкам вверх, нашел и этому объяснение.
Во время своего первого визита Роттман, по всей видимости, вынес из дома нечто – быть может, те самые алюминиевые ящики Морлока. Если это так, продолжил разматывать клубок подозрений лихорадочный разум Хайнлайна, тогда и вчерашняя вылазка Роттмана имела определенную цель – вернуть то, что он когда-то унес…
Ящики.
Они снова были здесь.
Глава 50
Норберт Хайнлайн, быть может, и не отличался особой храбростью, но в нем жил настоящий боец. Он с трудом поднялся наверх, в кухню, проглотил еще две таблетки аспирина и принялся за приготовление куриного паштета. Как в трансе, достал из холодильника замаринованные в коньяке куриные грудки, нашинковал лук, обжарил куриную печенку и итальянскую грудинку – и пришел в себя лишь тогда, когда противень с формами для паштета с грохотом упал на пол, выскользнув из его дрожащих пальцев. Он словно очнулся от наваждения.
Когда Марвин явился на работу, Хайнлайн, охваченный ознобом, сидел на кухне и безуспешно пытался оттереть с плитки смесь из сырого яичного желтка, муки и сицилийского оливкового масла. Его гланды распухли до размеров мячей для настольного тенниса, говорить он мог только сиплым шепотом, и Марвин, без всякого сопротивления со стороны Хайнлайна, отвел его наверх в квартиру и уложил в постель. Откинул прилипшие ко лбу влажные волосы, накрыл Хайнлайна простыней, укрыв его пропотевшее тело, и отправился на кухню. Когда он вернулся с стаканом воды, Хайнлайн уже провалился в обморочный сон.
Однако его лихорадочный мозг не мог обрести покоя. Его терзали кошмары, в которых он оказывался в холодильной камере вместе с покрытыми инеем фигурами. Он видел, как Адам Морлок стоял на коленях на ледяном полу, пересчитывая банкноты в одном из своих ящиков, а Никлас Роттман, сидя в своем углу, гладил замерзшую шкуру мертвого пса и наблюдал за матерью, чья голова была вывернута под гротескном углом на сломанной шее, в то время как отец Хайнлайна, осклабясь, кружил ее в бешеном вальсе по камере. Перегретые синапсы Хайнлайна метали в его воспаленное воображение целые залпы чудовищных видений: вот господин Пайзель мутными, без зрачков, глазами смотрит на него с немым упреком и беззвучно сетует на то, что холодильная камера, мол, вопиющим образом нарушает все санитарные предписания. Ледяные кристаллы хрустят у него между зубами, и, пока чиновник с сожалением объясняет, что при всем понимании сложившейся ситуации он вынужден немедленно поставить в известность вышестоящие органы, Адам Морлок потрясает пачкой купюр, зажав ее в своей когтистой руке, и шипит, что Хайнлайн злоупотребил доверием честного коммерсанта и теперь должен понести наказание за свое дерзкое воровство…
Долго ворочался Хайнлайн на своей узкой койке, обливаясь по́том и жалобно стеная. В какой-то момент он наконец обрел покой, а когда вновь открыл глаза, простыня и матрас промокли насквозь. Солнце косо светило в окно, и, хотя прошло всего несколько часов, он почувствовал себя гораздо лучше. Слабым, да, – но лихорадка спала, гланды уменьшились и даже спина почти не болела.
На ночной тумбочке стояли хрустальный графин с прохладной водой, стакан и флакон с таблетками от жара. В ванной на сушилке висели влажные полотенца – вероятно, Марвин использовал их для компрессов. После продолжительного душа Хайнлайн, как обычно, тщательно оделся и провел некоторое время перед зеркалом: побрился, пригладил волосы и аккуратно затянул узел галстука. Когда он спустился вниз, на полпути его охватило головокружение, но, передохнув у двери квартиры Роттманов, он смог продолжить путь и, изможденный, но целый и невредимый, достиг коридора, открыл дверь в магазин – и замер на пороге.
Марвин стоял за прилавком и обслуживал клиентку. Госпожа Глински из банка стояла к Хайнлайну спиной, и даже Марвин его не заметил: он как раз снял с полки полдюжины банок и с видимой старательностью предложил молодой женщине выбор из своего ассортимента варений. Делал он это без тех витиеватых и пышных оборотов, которыми обычно щеголял сам Хайнлайн, но – и это было куда важнее – в нем сквозила безусловная компетентность. Марвин терпеливо ждал, пока госпожа Глински не выбрала испанский инжирный джем, проводил ее к двери и, к великой радости Хайнлайна, простился с ней сдержанным, но вежливым поклоном.
Норберт рассматривал худощавого молчаливого парня в кепке, надетой набекрень, в белом халате, с тремя авторучками, которые всегда были в его нагрудном кармане строго в одном и том же порядке.
– Даже не знаю, что бы я без тебя делал, Марвин!
Юноша промолчал, лишь уголки его рта слегка приподнялись. Казалось, он отвечал Хайнлайну той же улыбкой.
Хотя ноги у него еще дрожали, Хайнлайн первым делом отправился в подвал. Он не был уверен, что вновь появившиеся ящики Морлока не были лишь бредовыми видениями его лихорадочного разума – но они и впрямь стояли на полке. Разумеется, сама мысль о том, что мертвый Адам Морлок мог недавно управлять своим «Мерседесом», была абсурдной, но если речь шла о его делах, все выглядело иначе. По крайней мере один из ящиков явно был заменен. Тем не менее оба оказались целыми.
Угол наклона дверного засова холодильной камеры, казалось, остался нетронутым; Хайнлайн не помнил, чтобы при прошлой проверке он заметил на полу и крошки ржавчины, посыпавшиеся из механизма. Однако это не имело особого значения – вероятно, он в прошлый раз просто не обратил на них внимания. В остальном взгляд его ничего примечательного не уловил – разве что звон, который прежде прятался под гулом агрегатов, теперь звучал куда громче и напоминал судорожный треск швейной машинки, работающей на износ.
* * *
Когда Хайнлайн вернулся в магазин, Марвин как раз опускал решетки перед витринами. Мельком окинув взглядом последние чеки, Хайнлайн с удивлением заметил, что дневная выручка оказалась почти на треть выше обычной. Но для этого был веский повод, как и для его, казалось бы, стремительного выздоровления: Хайнлайн проспал не несколько часов, а почти тридцать, проведя в постели целых полтора дня.
– Я и представить себе не могу, как мне теперь тебя отблагодарить, – сказал он, усаживаясь со стаканом яблочного сока на скамейку, и похлопал свободной рукой по ее потертой поверхности, приглашая юношу сесть рядом. – Спасибо тебе, мальчик мой, – прогнусавил он, потирая все еще заложенный нос, пока Марвин садился рядом и принимал стакан из его рук. – Ты все это время ухаживал за мной…
– Я спал на д-диване, – пробормотал тот, будто извиняясь.
* * *
Спустя два дня следы грозы все еще сохранялись. Мостовая на площади напротив уже подсохла, но очередь у WURST & MORE изгибалась дугой, обходя одну из грязных луж, что задержались в низинах. Лужайка в парке была усыпана обломанными ветками, размокшими картонками из-под сосисок и кофейными стаканчиками. Чуть поодаль на порфировой лестнице стояли, сгорбившись, две фигуры в оранжевых комбинезонах городских служб и добросовестно сметали принесенную дождем грязь с каменных ступеней.
