Хайнлайн проследил за взглядом комиссара сквозь узорчатую решетку окна и в тот же миг различил на другой стороне улицы фигуру звонящего – именно того длинноволосого человека в потертой кожаной куртке, что стоял, освещенный косыми лучами утреннего солнца, на широкой каменной лестнице и, размахивая своим обрубленным предплечьем, словно дирижер без оркестра, задавал ритм той резкой металлической фразе, что с хрипом и насмешкой рвалась из смартфона в руке низкорослого полицейского.
– Есть ли новости из лаборатории? – спросил тот в телефон.
Хайнлайн вежливо отвернулся, но обрывки недовольного ответа все же донеслись до его слуха.
– Я так и думал… – Кивнув, комиссар Шрёдер прервал разговор, пообещав вернуться на место происшествия через несколько минут.
О тех нескольких минутах, что пронеслись, как порыв ледяного ветра, в памяти Норберта Хайнлайна остались лишь фрагменты. Когда комиссар с нарочито деловым выражением лица заговорил о причине своего визита двухдневной давности – о странном исчезновении господина Пайзеля, – Хайнлайн, точно заведенный автомат, отвечал дежурными фразами, ни одна из которых не проникала в глубину его собственного сознания. Даже когда он, спрятавшись за дверью лавки, наблюдал, как господин Шрёдер минует закусочную и направляется обратно к пансиону, мысли его вращались, словно сорвавшаяся с оси карусель, вокруг одного-единственного слова, тогда как звяканье дверного колокольчика в магазине звучало в его ушах как погребальный звон.
Одно-единственное слово – искаженное в его памяти, но все же явственно услышанное, двусложное, короткое, как удар плетью, – вонзилось в его нутро, словно железо в мягкую плоть. Оно принесло с собой осознание страшной истины.
Норберт Хайнлайн осознал, что на его совести еще одна человеческая жизнь.
Глава 53
Дорогая Лупита,
есть вещи между небом и землей, которые нам неподвластны. Вещи, которые УПРАВЛЯЮТ НАМИ, – вещи, на которые мы не имеем ни малейшего влияния. Помнишь ли ты, что я недавно тебе писал? «Делай всё с любовью без расчета… и тогда воздастся тебе с прибылью».
Это заблуждение, Лупита! Даже самый благородный из нас не застрахован от того, чтобы принести горе и страдания своим близким. Какой толк в том, чтобы быть хорошим человеком? Какой прок в том, чтобы помогать другим, если эта помощь невольно оборачивается смертью и гибелью?
Мы живем в разных мирах, Лупита. Говорят, что тот мир, в котором живу я – высокотехнологичный и рациональный, – якобы намного совершеннее твоего. ЯКОБЫ, заметь. А на деле я влачу свое существование в холодном, ориентированном лишь на постыдную выгоду мире. Где я не в силах довериться никому, где каждое слово, слетающее с уст, кажется нелепым и предательским, – кому мог бы я излить свои сомнения? Кто поверит мне, если я расскажу, что смерть, хотя и вплетена в ткань жизни, отнюдь не представляется мне окончательной? Что умершие, быть может, живут в нас, ходят рядом, дышат тем же воздухом, оставляя свои едва заметные следы? Что они способны вернуться в наш зыбкий мир, чтобы столкнуть нас лицом к лицу с прошлым, о котором мы тщетно мечтали забыть? Что они приходят, чтобы завершить дела, которые не успели завершить при жизни, – дела, что, словно обломки их неоконченного дыхания, остались лежать в пыльных углах бытия? Те самые ВЕЩИ, которые нам неподвластны и от которых мы тем не менее зависим? Зависим до такой степени, что другие люди погибают, хотя мы вовсе этого не желаем?
Меня бы подняли на смех, объявили бы безумцем (чем я, возможно, и…)
В этот миг в магазин вошел Марвин и направился прямиком к двери в кухню. Хайнлайн сунул письмо в ящик под кассой и окликнул его. Весть о смерти Иоганна Кеферберга юноша воспринял без всяких видимых эмоций.
– Сегодня магазин не работает, Марвин. Я потом приготовлю телячий паштет. Можешь взять выходной – ты его заслужил.
Не отвечая, Марвин направился к своему шкафчику и надел белый рабочий халат. Проверил перед зеркалом, ровно ли сидит кепка, поправил ручки в нагрудном кармашке, потом взял пульверизатор и тряпку и начал натирать дверцы холодильников. Хайнлайн пожал плечами, отвернулся и сел за один из приоконных столиков, сложил руки под подбородком и уставился в окно. Толпа зевак перед пансионом медленно расступалась, и к перекрестку неспешно подъехал катафалк.
«Ах, Иоганн… – подумал Хайнлайн. – Если б я только знал, что…»
Нет. Этого никто не мог знать. Равно так же, как Хайнлайн не мог предвидеть, что Иоганн Кеферберг не задремал перед мерцающим телевизором, а уже давно был мертв.
Я лишь хотел тебе помочь…
На самом же деле все обстояло ровно наоборот: Хайнлайн сам предал своего друга, сам отдал его на заклание – безмолвно, как предатель, которого уже невозможно оправдать. Безотчетное, почти животное отвращение Иоганна Кеферберга к деньгам оказалось более чем оправданным: оно исходило не из банального презрения к материальному, но из смутного предчувствия того, что эти бумажки несут в себе какую-то изначальную скверну. Когда Кеферберг сказал, что деньги грязны не только внешне, он, пусть и не ведая до конца всей правды, оказался ужасающе прав. Ведь эти купюры были не просто грязны. Они были фальшивыми.
Фальшивые деньги.
Случайно подслушанное слово, которое все объясняло.
Комиссар Шрёдер говорил о мести, о возмездии, об организованной преступности. Ничего из этого Хайнлайн тогда не понял. Лишь когда комиссар заговорил по телефону со своим коллегой, все кусочки мозаики встали на место. Иоганн связался не только не с теми людьми, он еще и свои долги пытался отдать фальшивками. За это его и наказали.
Его замучили. Подвергли пытке.
У Хайнлайна болезненно сжалось сердце. В воображении вспыхнули картины: ногти, вырванные клещами, колени, раздробленные молотком, и прочие леденящие душу зрелища, которыми обманутые мафиозные боссы осуществляли свое мщение, не только нанося своим жертвам травмы, но и отнимая у них последние крохи достоинства.
Катафалк медленно вывернул на перекресток и, словно тень, растворился в северной дали, оставив за собой лишь слабый след похоронной печали, растворившийся в пыли дороги. Хайнлайн с усилием сглотнул тяжелый, как свинец, комок в горле, пытаясь проглотить всю боль и немоту этого прощания.
Прощай, мой друг… Теперь я один. По крайней мере, ты не закончишь, как остальные, внизу, в холодильной камере. И все же твоя смерть на моей совести. Прости меня!
Сквозь оконные прутья солнечный свет проливался в магазин, вычерчивая на полу ромбовидную сетку. Минутная стрелка старинных часов над киоском с сосисками дернулась и прыгнула на целый час вперед. Ровно десять. Впервые за более чем столетнюю историю «Лавка деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» была закрыта. По крайней мере, этим долгом Хайнлайн был обязан своему старому другу.
Из кухни доносился шум воды; Марвин донес лейку до двери магазина, чтобы полить своего подопечного – молодой каштан.
– Можешь идти домой, – устало повторил Хайнлайн. – Я потом сам навещу госпожу Дальмайер. Она наверняка поймет.
Марвин напомнил Хайнлайну, что старушка не появлялась в магазине уже два дня и что, вероятно, ее не будет и сегодня. Болезнь тут ни при чем: напротив, он ее видел. Стоило только пройти за угол, чтобы лично в этом убедиться.
Так Хайнлайн и поступил. Он пошел туда, куда его влекли предчувствия, и, остановившись перед витриной гастрономической лавки Бенджамина, устроенной на первом этаже этого старинного дома в стиле югендстиля, убедился в правоте слов Марвина. Госпожа Дальмайер восседала за одним из тех безупречно освещенных кофейных столиков, что притягивали взгляды своей театральной постановочностью. Она выглядела не только здоровой, но и преисполненной редкостной бодрости духа: ее лицо сияло той умиротворенной радостью, что озаряет женщин лишь в часы долгожданного покоя, а улыбка на устах напоминала солнечный блик на хрустальном бокале. Женщина с восторженным видом склонилась над тарелкой, которую ловким жестом поднес ей молодой человек в зеленой футболке и соответствующего оттенка шейном платке, украшенный аккуратной бородкой, будто специально отточенной для того, чтобы придавать его облику оттенок элегантной небрежности. Очевидно, для своего второго завтрака она выбрала блюдо дня – Paté en croûte apricots, canards [284], окруженную домашним муссом из яблок и слив, как гласила табличка с деревянной рамкой под знаком усатого шеф-повара. Конечно, это произведение гастрономического искусства не могло сравниться с изысканными, тончайшими композициями Хайнлайна, но выглядело оно вполне достойно и стоило к тому же на треть дешевле, чем аналогичное блюдо из ассортимента его собственного магазина.
