– Сколько лет близнецам?
Бен застыл на стуле, услышав, как женский голос в трубке произнес:
– Подростки. Кажется, пятнадцать. Джереми и Джошуа Блейкли.
Встав из-за стола, детектив Блу повернулась к Бену спиной, чтобы ему было сложнее слушать ее беседу. Минуту спустя она повесила трубку и развернулась к нему лицом.
– Мы продолжим наш разговор позже.
– Кто вам звонил? Что происходит? – Бен встал. – Они нашли близнецов?
Прежде чем она успела ответить, дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился глава полиции Гивенс в сопровождении офицера Максвелл. Последняя сняла с пояса наручники и прошептала что-то на ухо детективу Блу, от чего та вздрогнула, но тут же кивнула в сторону Бена.
Бен попятился от стола, подняв руки.
– Подождите… Что происходит?
Офицер Максвелл сказала:
– У вас есть право хранить молчание, мистер Букмен…
– Что случилось?
Ты знаешь что, Бен. Они открыли коробку. Нашли ключ на книжной полке, вскрыли ящик стола и залезли в коробку.
Глава 20
Пока они шли по центральному проходу католической церкви Святой Елены, отец Фрэнк напомнил детективу Миллзу, что запираться в исповедальне им уже необязательно.
– Никто больше не пользуется этой старой душной будкой, Винни. – Святой отец с трудом переставлял ноги, опираясь на край каждой скамьи как на костыль. – В наши дни большинство предпочитает общение лицом к лицу. Разговор, а не исповедь.
Миллз слишком давно знал святого отца, чтобы смотреть ему в лицо, когда исповедуется. Пожилой седовласый священник не придавал особого значения – хотя до сих пор еще не утратил надежду изменить ситуацию – тому, что Миллз уже много лет не ходит на службы. С тех пор, как еще в детстве, во время учебы в приходской школе, натерпелся от сестры Риты, которая таскала его за уши и лупила линейкой по рукам. Более того, святой отец снисходительно относился к тому, что Миллз, по сути, даже не верил в Бога, о чем Черепаха не преминул напомнить ему несколько минут назад на парковке.
Зато Миллз верил в силу исповеди. Сидение в старой деревянной будке убийственно сказывалось на нижней части спины, но он считал эту суровую, едва ли не спартанскую обстановку частью своей епитимьи. От священника его отделяла богато украшенная резьбой перегородка с квадратным решетчатым окошком. Миллз склонился к нему.
– Я не отниму у вас много времени, святой отец.
– Отнимай столько, сколько нужно, Винни. Ты все равно меня уже разбудил. Что тебя беспокоит?
– Я изменил жене.
– Линде?
– Другой у меня не было.
– Так она же умерла.
– Правда, святой отец? А я и не заметил.
Священник за перегородкой вздохнул, кажется, потирая виски, ведь большинство подобных признаний давно уже стали обыденными и многократно повторялись.
– И кем была эта другая женщина? Или я лезу не в свое дело?
– В том-то и вопрос. Теперь, когда я думаю о случившемся, то начинаю сомневаться, считается ли это.
– Считается ли чем?
– Изменой.
– Расскажешь мне, что произошло?
– Кажется, я испытал вожделение к другой женщине. Во сне. Всего около часа назад.
– Продолжай.
– Похоже, вы не принимаете мои слова всерьез, святой отец.
– Действительно не принимаю.
– Я бы не пришел сюда посреди ночи, не приведи это, так сказать, к самому настоящему крещендо. У меня годами ничего такого не получалось. Но этой ночью, во сне, это вдруг произошло. Понимаете, о чем я?
– Думаю, да. Но я не вижу здесь греха. Чего-то, что хоть отдаленно напоминало бы то, в чем ты исповедовался прежде, Винни.
Миллз переплел толстые пальцы. Он и сам предполагал нечто подобное, но было приятно услышать подтверждение из чужих уст.
– Я до сих пор каждый вечер играю в «Уно». С Линдой. Готовлю для нее место за кухонным столом и раздаю карты на двоих. Веду счет побед. Она выигрывает чаще, чем вы можете себе представить. Раньше мы притворялись, что соленая соломка – это сигары. Но зайти так далеко я себе позволить не могу, понимаете?
– Потому что соленая соломка для тебя священна?
– Наверное, мне лучше уйти.
– Сядь, Винни. – По другую сторону перегородки скрипнула деревянная скамья: отцу Фрэнку явно было неудобно, и он заерзал на своем месте. – Как у тебя вообще дела? Ты нормально спишь?
– Нет. Вряд ли это можно назвать нормальным.
– Не можешь спать или не хочешь?
– И то и другое понемногу. Мне нужны таблетки, чтобы бодрствовать, и таблетки, чтобы уснуть, и я не уверен, что из них получаются хорошие партнеры по танцам.
– Помнится, я говорил тебе, что увлекаться этим, наверное, не лучшая идея.
– Порой мне кажется, что я заигрываю со смертью.
– Ты хочешь умереть, Винни?
– Не то чтобы умереть, но, возможно, сделать так, чтобы моя роль в этой жизни наконец закончилась.
– А как у вас отношения с Самантой?
– Натянутые.
– А с внуками?
– На данный момент она не позволяет мне с ними видеться.
– Почему?
– Какое-то время у нас все было хорошо. А потом я сделал больно одному из них. Случайно.
– Ты был пьян?
– Нет. Я по-прежнему не пью. Но мальчик чуть не обжегся об плиту. Я слишком сильно схватил его за руку и оставил синяк. Он убежал весь в слезах.
– Понимаю. Прошлое порой прилипает к нам намертво.
– Так оно и есть. Наверное, я не всегда рассчитываю силу.
– А что с твоими приступами гнева?
– Стараюсь с ними справиться. Но это сложно из-за недосыпа. Стресс на работе…
– И кошмары по ночам.
Священник произнес это не как вопрос. Словно само собой разумелось, что Миллз по-прежнему ими страдает.
– Они все еще снятся тебе каждую ночь?
– Каждый раз, когда я действительно сплю. То есть не каждую ночь. Иногда я не сплю по несколько ночей кряду.
– Потому что боишься, Винни?
– Да.
– Но также копишь храбрость.
– Наверное.
– Ты самый храбрый человек из всех, кого я знаю. Большинство в твоей ситуации давно оказались бы в психушке.
Миллз сглотнул. В горле пересохло, а веки отяжелели. В исповедальне было душно, но ее теснота расслабляла, словно материнская утроба.
– Насколько тяжелы твои кошмары? Винни?
Голос священника, по тембру напоминающий Питера О’Тула, вернул его к действительности.
– Да.
– Тяжесть кошмаров? Они становятся хуже?
– Да. Как в детстве. Когда я только переехал сюда, чтобы лечиться у доктора Букмена.
Имя покойного психиатра заставило обоих на время замолчать.
– Я кое-что вспомнил. Кажется, забыл об этом на долгие годы. Но я точно заходил в ту комнату. Доктор Букмен привел меня туда, когда я был еще мальчишкой.
– О какой комнате речь? О его кабинете в центре города?
– Нет, святой отец. В Блэквуде. Мы ездили к нему в офис несколько раз. Но он сказал матери, что никогда не видел, чтобы у кого-то были такие сильные кошмары. Которые настолько бы меняли жизнь пациента. И тогда он спросил, нельзя ли ему отвезти меня в Блэквуд. Для эксперимента. Мы были в отчаянии. И он отвел меня в ту комнату.
– Что за комната?
Миллз наклонился к окошку в перегородке и понизил голос, чтобы никто снаружи его не услышал.
– Этого я сказать не могу.
– Не можешь или не хочешь?
– Просто не стану. – Миллз потер виски, пытаясь собраться с мыслями. – Вы следите за новостями об этих убийствах? О Пугале? Думаю, происходящее как-то связано с той комнатой.
– Комнатой, о которой ты не хочешь говорить.
– И это еще не все. Главная причина, по которой я здесь, другая. Мы уже говорили с вами о фольклоре. О марах. О моем сонном параличе. О духах, которые садятся людям на грудь и вызывают у них кошмары…
– Да, Винни, такое мы уже обсуждали. Это всего лишь игра твоего разума…
– Вы верите в одержимость?
Последовала пауза, а потом священник ответил:
– Зачем ты спрашиваешь?
– Так верите или нет?
