Здракомон - Небоходов Алексей

– Ишемический инсульт, обширный, с поражением ствола головного мозга, – сказал он наконец, надев очки. – Закупорка сосуда, питающего мозг. Часть нервных клеток погибла из-за недостатка кислорода. Пострадала область, отвечающая за двигательную активность.

Он говорил медленно, подбирая слова, но Даша с трудом понимала.

– Он поправится? – спросила она, вкладывая в этот вопрос всё.

Врач помолчал, глядя на неё с профессиональной отстранённостью.

– Трудно сказать… – начал он и замолчал. Сглотнул. – Но, вероятнее всего, Геннадий Борисович больше никогда не сможет двигаться самостоятельно. Ни руками, ни ногами. Сознание сохранено. Речь, возможно, вернётся.

Даша смотрела на него, не в силах осознать услышанное. Разве может такое быть? Только не с Геннадием – сильным, крепким, основательным.

– Но ведь есть лекарства, реабилитация, – начала она, цепляясь за последнее. – Может, не сейчас, но потом…

– Шансы есть, – врач снова снял очки и потёр переносицу, на которой оставался красный след от оправы. – Но я должен быть с вами честен: их очень мало. Повреждения обширные. Геннадию Борисовичу потребуется постоянный уход. Скорее всего, до конца жизни.

Он сказал это просто, без нажима.

– Постоянный уход… – повторила Даша.

– Да. Кормление, гигиенические процедуры, регулярная смена положения тела, физиотерапия для поддержания тонуса мышц, – врач говорил всё быстрее, стремясь закончить. – Потребуются специальные средства – противопролежневый матрас, подгузники для взрослых, специальная посуда…

Даша слушала, но слова доходили глухо, словно издалека. Подгузники. Еда с ложечки. Пролежни. Слова из чужой жизни, не имеющие отношения к их дому.

– Сколько ему лет? – спросил врач.

– Тридцать семь.

– А вам?

– Девятнадцать.

Врач посмотрел на неё долгим взглядом – с сочувствием и неловкостью.

– Уход за таким больным – это очень тяжело. Физически и морально, – сказал он наконец. – Особенно в деревне, где нет водопровода, канализации… Может быть, есть родственники, которые могли бы помочь?

– Нет, – покачала головой Даша. – У него никого нет. Только я.

Врач кивнул. Достал из кармана халата стопку бумаг и протянул ей.

– Здесь инструкции по уходу за лежачим больным, – сказал он. – Почитайте внимательно. Проведём с вами обучающее занятие перед выпиской. И вот список лекарств и средств ухода.

Даша взяла бумаги. Пальцы не слушались.

– Когда его выпишут? – спросила она.

– Не раньше, чем через две недели. Сейчас главное – стабилизировать состояние.

Врач поднялся, собираясь уходить, но остановился.

– Есть ещё вариант, – сказал он, понизив голос. – Интернат для инвалидов в Петровском. Там принимают и молодых пациентов с такими повреждениями.

– Нет, – твёрдо ответила Даша. – Я справлюсь сама.

Врач кивнул, не споря. Это была не его жизнь. Он ушёл, оставив Дашу одну – с ворохом бумаг на коленях и новой реальностью.

Девятнадцать лет. Муж-инвалид. Дом без водопровода. Даша закрыла глаза. Ей предстояло вернуться в дом Косиловых – убрать разбитый стакан, оттереть липкое чайное пятно, растопить остывшую печь. А потом ждать. Ждать возвращения Геннадия, который больше никогда не встанет с постели, не починит крышу, не принесёт дров. Теперь всё это ложилось на неё.

Где-то в глубине коридора зашелестел громкоговоритель. Кто-то плакал за одной из дверей. Медсестра пробежала мимо, бросив на Дашу короткий взгляд. Больница жила своей жизнью.

Даша сидела на жёстком стуле, разглядывая натёкшую лужицу на полу, и пыталась представить то, что ждёт её впереди, – жизнь, в которой ей предстояло стать руками и ногами для человека, который больше никогда не сможет обнять её или встать с постели. И где-то глубоко, в самых тёмных закоулках сознания, шевельнулась мысль, которую она тут же задавила, но которая уже никогда не оставит её: а что, если бы он не выжил?

Даша вернулась домой на следующий день – одна, с пачкой инструкций и рецептов в кармане пальто. Дом встретил промёрзшей тишиной: осколки разбитого стакана так и лежали на полу кухни, опрокинутый стул никто не поднял, чайное пятно высохло на линолеуме, как коричневый след прежней жизни. Геннадия должны были выписать через две недели, и за это время Даше предстояло подготовить дом к тому, что раньше существовало для неё только в страшных историях чужой беды, – к жизни с подгузниками для взрослого мужчины, с кормлением с ложечки, с протиранием обездвиженного тела.

Первым делом она взялась за уборку. Подмела осколки, подняла стул, отмыла пол. Растопила печь, запустив в дом тепло. А когда всё вокруг было прибрано, поняла: это была самая простая часть. Настоящие трудности ждали впереди.

Спальню пришлось переоборудовать. В глубинке никто не слышал про функциональные кровати и специальные матрасы. Но деревня уже знала о беде – и не осталась в стороне. На второй день к дому подъехала машина председателя Новикова. Из кабины выпрыгнул Николай, а следом – двое колхозных плотников с инструментами.

– Здравствуй, Дарья, – Николай неловко переминался с ноги на ногу. – Мы тут… это… кровать для Геннадия Борисовича сделать. Чтоб, значит, с бортиками. И чтобы поднимать можно было.

Они провозились весь день. Стучали, пилили, сверлили. К вечеру в спальне стояла новая кровать – широкая, крепкая, с приподнятым изголовьем, с бортиками, чтобы больной не упал, и с планкой над головой, чтобы можно было подтянуться.

– От всего колхоза, – просто сказал Николай на прощание.

В тот же вечер пришёл Михалыч – старый плотник. Молча осмотрел дверные проёмы, покачал головой и вернулся на следующий день с инструментами. Расширил дверь в кухню, чтобы прошло инвалидное кресло, которое обещали привезти из района.

Валентина появилась через день после возвращения Даши. Пришла собранная, с тяжёлым баулом через плечо, окинула приготовления цепким прищуром и кивнула.

– Значит, так, девонька, – сказала она, доставая из баула свёртки. – Учиться будем. Первый месяц будет тяжело. Но потом привыкнешь, руки сами всё делать начнут.

И началось обучение. Валентина показывала на принесённом муляже, как правильно переворачивать лежачего больного. Как подкладывать судно. Как протирать тело, не повреждая кожу. Как менять подгузник взрослому мужчине, сохраняя его достоинство. Как кормить, чтобы не поперхнулся. Как делать уколы, если понадобится.

Даша всё запоминала – так же, как когда-то в школе запоминала стихи и правила. Только теперь ставкой была не оценка, а жизнь мужа. Руки тряслись, когда она в первый раз пыталась воткнуть иглу в ватный валик, но Валентина не позволяла останавливаться.

– Страшно сейчас – не страшно будет потом, – говорила она, направляя Дашину руку. – Ты справишься. Не ты первая, не ты последняя.

Геннадия привезли домой через две недели. Снег скрипел под колёсами председательского уазика, оставлявшего глубокие колеи в сугробах. Даша смотрела через заиндевевшее стекло, как приближается дом. Новиков крутил баранку, матерясь сквозь зубы на каждой выбоине. Машина подпрыгивала на ухабах, и Геннадий, сидящий между Дашей и Валентиной, бессильно качался – голова падала то на одно плечо, то на другое.

У крыльца ждали мужики из колхоза. Они подхватили Геннадия – кто за плечи, кто за ноги – и понесли в дом на самодельных носилках. Даша шла следом, до боли сжимая пальцы.

Когда его опустили на новую кровать, простыни натянулись под тяжестью тела. Геннадий не шевелился, только глаза перебегали – от мужиков к Валентине, от Валентины к Даше.

Фельдшерица выложила на стол пакеты с лекарствами – разноцветные коробочки и флаконы. Новиков переминался у порога, постукивая ключами по ладони, потом буркнул: «Ну, если что…» – и первым вышел. Остальные потянулись за ним. Дверь закрылась. И наступила тишина.

Даша стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Наконец подошла к кровати, села на самый край. Взяла ладонь мужа – вялую, с синеватыми ногтями.