Красная Морошка - Небоходов Алексей

Гриша поднялся и начал медленно обходить сидящих, шаг за шагом. Его тень казалась непропорционально длинной, с руками, похожими на птичьи крылья.

– На следующую ночь после похорон пионеры, дежурившие у входа в лагерь, увидели фигуру мальчика в красном галстуке, идущего из леса. Окликнули его, но он не ответил. А когда подошли ближе…

Гриша резко наклонился над Кириллом, заставив того вздрогнуть.

– …увидели, что у него нет лица. Только красный галстук и пустота под пионерской пилоткой.

Кирилл издал сдавленный звук – что-то среднее между кашлем и всхлипом. Светлана инстинктивно придвинулась к нему ближе.

Температура на поляне, казалось, упала на несколько градусов. Дыхание вырывалось белыми облачками пара, что было странно для тёплой июльской ночи. Земля вокруг могилы выглядела ещё более рыхлой, и женщине показалось, что она заметила едва различимое движение – почва поднималась и опускалась в ритме медленного дыхания.

– С тех пор призрак пионера-героя бродит по этому лесу, – голос Гриши звучал теперь словно отовсюду: из-за спин, из-под земли, с ветвей деревьев. – Он приходит за теми, кто предал товарищей. За теми, кто нарушил клятву верности. Он заглядывает в душу и видит момент, когда ты предал того, кто тебе доверял.

Вожатый обошёл круг из детей и снова встал перед могилой. Лицо в тени выглядело как череп, обтянутый тонкой кожей: глазницы казались пустыми, скулы выступали острыми углами, губы растянулись в оскале, обнажая зубы – слишком длинные, слишком острые.

– И знаете, что он делает с предателями? – Гриша наклонился вперёд, голос упал до едва слышного шёпота. – Он заставляет их почувствовать всё то, что чувствовал сам. Каждый удар вил. Каждый порез ножа. Каждую секунду агонии, когда лёгкие наполняются кровью…

Он выпрямился, и тень на земле снова искривилась, принимая форму, не соответствующую человеческому силуэту.

– Но самое страшное не это, – Гриша обвёл взглядом побледневшие лица. – Самое страшное, что призрак не всегда выглядит как мертвец. Иногда он принимает облик обычного человека. Живого. Того, кому все доверяют. И только в последний момент, когда уже поздно, жертва видит пустоту под маской.

Внезапно где-то в лесу раздался треск веток – громкий, резкий, в ночной тишине прозвучавший как выстрел. Все вздрогнули. Гриша резко повернулся в сторону звука, вглядываясь в темноту между деревьями.

– Директор! – прошипел он, и в голосе впервые за вечер прозвучал настоящий страх. – Он обходит территорию! Быстро, бегите в лагерь! По отдельности, чтобы не попасться!

Слова сорвали оцепенение. Дети вскочили, лихорадочно оглядываясь, не зная, в какую сторону бежать. Лес вокруг поляны казался чёрным, непроницаемым.

– Быстрее! – скомандовал Гриша. – Если поймает – всех исключат из пионеров!

Эта угроза, абсурдная для взрослых из две тысячи второго года, но всё ещё страшная для детской части их сознания, заставила всех сорваться с места. Они бросились врассыпную, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и цепляясь за ветки. Крики, треск, тяжёлое дыхание – всё смешалось в какофонию паники.

Светлана потеряла Кирилла в первые же секунды – его рука выскользнула из её пальцев, когда он споткнулся. Она обернулась, пытаясь найти его в сумятице, но увидела только мелькающие тени и спины убегающих.

– Кирилл! – крикнула она, но голос потонул в общем шуме.

Гриша почему-то не убегал. Он стоял у могилы, наблюдая за разбегающимися детьми с выражением странного удовлетворения. На мгновение их взгляды встретились, и Светлана почувствовала, как что-то холодное касается её сознания – словно ледяные пальцы скользнули по поверхности мозга. Вожатый улыбнулся, и в его улыбке было что-то древнее, жестокое, нечеловеческое.

Это длилось долю секунды. Женщина развернулась и побежала прочь от поляны, углубляясь в лес, не разбирая дороги, движимая лишь инстинктом – убежать как можно дальше от этого места и этого существа.

Она бежала, не думая о направлении, стараясь держаться подальше от криков, которые постепенно затихали вдали. Ветви хлестали по лицу, колючие кусты цеплялись за одежду, корни словно специально возникали под ногами. Но страх гнал вперёд.

Когда лёгкие начало жечь, а ноги стали подкашиваться, Светлана Волкова замедлила бег и остановилась, тяжело дыша. И только тогда поняла, что совершенно не представляет, где находится.

Лес вокруг был чужим. Стволы деревьев искривились под неестественными углами, ветви переплелись так плотно, что сквозь них не было видно даже лунного света. Земля под ногами была мягкой, словно недавно вскопанной, и пахла сырой гнилью.

Светлана медленно повернулась, пытаясь найти хоть какой-то ориентир, хоть намёк на тропинку. Но со всех сторон был только лес – чёрный, искривлённый, неправильный. Даже воздух здесь казался гуще, словно наполненный невидимой взвесью, которая оседала на коже липким слоем.

– Эй! – крикнула она. – Тимоха! Рома! Лена! Кто-нибудь!

Голос прозвучал глухо, словно внутри закрытой комнаты, и тут же увяз в тишине. Никакого эха, никакого отклика. Только еле слышный шёпот между деревьями – тихий, монотонный, похожий на молитву на незнакомом языке.

Впереди мелькнул слабый свет – бледное, голубоватое сияние между стволами. Может быть, фонарик кого-то из друзей? Или огни лагеря?

Она пошла на свет, раздвигая ветви, перешагивая через поваленные стволы. Чем ближе подходила, тем сильнее становилось ощущение, что что-то не так. Свет не мерцал, как от фонарика или костра. Он был ровным, холодным, почти потусторонним. И он двигался – медленно, но неуклонно.

Светлана замерла, осознав опасность. Что бы ни было источником света, оно не было ни её друзьями, ни персоналом лагеря. И оно приближалось.

Она отступила на шаг, готовясь бежать. Но среди деревьев мелькнула фигура – детский силуэт в пионерской форме, с красным галстуком, светящимся в темноте. Затем появилась вторая. Третья. Четвёртая.

Они двигались между деревьями с неестественной синхронностью, словно марионетки, управляемые одной рукой. Шаги были беззвучными, ветви не шелестели, когда они проходили сквозь кусты. Светлана видела их лица – или, скорее, отсутствие лиц. Там, где должны были быть глаза, нос, рот, виднелись лишь смутные очертания, размытые, словно на плохой фотографии.

Один из призрачных пионеров вышел на пятно лунного света. И тогда Светлана разглядела его лицо полностью – древнее, морщинистое лицо старика на детском теле, с глазами, в которых отражались десятилетия наблюдений и вечность пустоты.

Светлана застыла, парализованная ужасом. Пионеры-призраки медленно окружали её, смыкая круг. Движения их были синхронными, нечеловеческими. А из-за спин, из глубины леса, приближалась ещё одна фигура – высокая, взрослая, с лицом, которое постоянно менялось, перетекая из одного выражения в другое, как воск под огнём.

Воздух вокруг загустел и застыл, словно ночь выдохнула сквозь иглы и листья тягучий, холодный студень. Белёсая мгла выползла из-под корней, медленно заклубилась в сгущающемся мраке, закручивая воронку, которая поглощала и Светлану, и размытых призраков в красных галстуках, и все звуки – до последнего шелеста. Кроны деревьев, ещё секунду назад вычерченные на фоне неба резкими силуэтами, теперь дрожали и текли, как акварель в дождь. Стволы исчезали, сливались с дымкой, растворялись. Пустота разрасталась стремительно, пожирая остатки реальности: сначала исчезли шаги за спиной, затем – призрачный свет, потом – даже тяжесть собственного тела.

Светлана попробовала вдохнуть, но не смогла уловить ни запаха леса, ни знакомого сырого воздуха. Лёгкие не наполнились. Ни боли, ни страха – только безразмерная тишина, в которой исчезли любые ориентиры. Звуки пропали совсем: не было ни голоса, ни дыхания, ни биения сердца. Кожа не чувствовала ветра, одежда перестала сковывать движения, а сами движения стали эфемерными, несбывшимися намерениями.

В какой-то момент она поняла, что потеряла понятие времени. Минуты, секунды растворились без следа, уступая место ожиданию. В этом пространстве никто не мог быть уверен, что он всё ещё существует. Даже внутренняя речь стала чуждой: мысли возникали медленно, лениво, перемешивались с воспоминаниями о детстве – и тут же исчезали, обрывались, не завершившись. Голова гудела пустотой, пальцы не слушались, а ноги будто приросли к месту или вовсе перестали существовать.