Зверь внутри - Хаммер Лотте

— Церемония казни призвана затушевать факт простого массового убийства. Но…

Она замолчала, и слово снова взял Конрад Симонсен.

— Вот именно но! Хочу прямо сейчас напомнить вам, чтобы вы более не употребляли слово «казнь». А теперь перейдем к сложному вопросу: зачем нужно было уродовать тела? Это не вписывается в концепцию казни, наоборот, противоречит всему, что я только что сказал, следовательно, либо я ошибаюсь в отношении порядка и законности, либо преступникам стало настолько необходимо обезобразить трупы, что их не смутили возможные последствия.

— Имеешь в виду идентификацию? — поинтересовалась Графиня.

— Да, это наиболее очевидное объяснение, однако преступники знают, что раньше или позже мы установим личности погибших.

— Они хотели выиграть время, — предположил Арне Педерсен.

— Да, может быть. Во всех случаях возникает целый ряд интересных вопросов. Если ты прав, то для чего им нужно время? Преступники обезобразили лица убитых, это логично, так же, как то, что они не оставили на них одежду, — но зачем отрезать кисти рук?! В этом был бы смысл, только если бы отпечатки пальцев погибших находились в полицейской картотеке, то есть если они имели судимость. А как быть с изуродованными половыми органами, которые при идентификации личности никакой роли не играют? Подумайте об этом, обсудите между собой, когда у вас выдастся достаточно свободного времени, и сообщите мне, если решите, что нашли верный ответ или — что не менее важно — придумали новые хорошие вопросы.

Последнюю реплику Конрад Симонсен произнес уже на пути к двери. Он собирался тихо улизнуть сразу же по окончании своей небольшой речи. Но это ему не удалось. За дверью его поджидал Мальте Боруп с листком бумаги в руках. Он топтался там довольно долго, не решаясь прервать совещание, но ему пришлось подождать еще, потому что Арне Педерсен сломя голову вылетел из кабинета, оттолкнув его в сторону. Конрад Симонсен скорчил гримасу:

— Арне, что, время не терпит?

— Она позвонила мне час назад! Так, как ты и предполагал.

— Кто позвонил?

— Анни Столь из «Дагбладет».

— Чего она хотела?

— Много чего. Вообще вела себя очень осторожно, ну а я, разумеется, набивал себе цену, ставил условия… ну, в общем, целый спектакль мы с ней разыграли…

Конрад Симонсен его прервал:

— Ну и до чего вы договорились?

— Договорились, что я буду передавать ей новости, а она… как бы это сказать… компенсирует мне трудовые затраты. Черт побери, Симон, все это напоминает дешевый американский телесериал, а уж на тебя-то подобное вообще непохоже. Да, и что мне делать с день…

И снова Конрад Симонсен прервал его. На сей раз выставив перед собой ладони, точно защищаясь:

— Что касается последнего вопроса, то понятия не имею!

— Прекрасный ответ! Это ведь Планк придумал, разве нет?

— Да, в основном.

— Но это же нелогично, даже скорее глупо!

Интуиция подсказывает ему, что это может нам помочь. — Конрад Симонсен понизил голос: — Я проработал с Каспером Планком более двадцати лет и с ходу могу сейчас привести два примера, когда предпринятые им нелогичные и дурацкие шаги, подсказанные интуицией, спасли человеческую жизнь. Не упоминая уже те многочисленные случаи, когда предпринятые им нелогичные и дурацкие ходы, опять же подсказанные интуицией, помогали раскрыть дело. Но ты, разумеется, можешь выйти из игры, если тебе не…

На сей раз пришел черед Арне Педерсена прервать собеседника:

— Да нет, все в порядке. Я только хотел проинформировать тебя.

Арне Педерсен отступил в сторону, и его место тут же занял Мальте Боруп.

Конрад Симонсен развернул листок, который парень протянул ему, взглянул на него и спросил:

— Ну и что мне со всем этим делать?

— Он повсюду. Его разместили везде, где только можно. В блогах, в группах новостей, на сайтах, в том числе и самых крупных. FOX TV дает его как самую важную новость и MTV — тоже. Это словно супервирус, но люди сами вызывают его на свои адреса и пересылают дальше, и уже можно купить футболку с…

Конрад Симонсен слушал, с трудом сдерживая нетерпение. Во время расследования сложных дел у него развилась дурная привычка чувствовать себя будто загнанным в угол, но Боруп, работающий с ним совсем недавно, еще не научился угадывать его мысли. В любом случае, когда он выуживал какую-нибудь новость, его просто распирало от желания незамедлительно передать ее начальству. Симонсен снова посмотрел на листок. От него было трудно оторваться.

Рисунок привлекал простотой исполнения: несколькими штрихами, словно всего лишь набрасывая эскиз, художник точно изобразил зловещую суть происходящего. Перспектива открывалась с того угла зрения, под которым мог бы наблюдать эту сцену один из стоявших в заднем ряду повешенных перед тем, как под ним открылся люк. Так что человек, глядящий на рисунок, видел общую картину глазами преступника. Наискосок перед ним и чуть ниже видны были затылки казненных сообщников. Намеченная быстрыми штрихами шведская стенка справа говорила о том, что дело происходит в спортивном зале, но центром композиции, сразу притягивающим взгляд, были судьи. Наверху на троне восседал старец, словно отец нации, полубог, а возле его вяло опущенной руки лежали атрибуты судебной власти: свод законов, молния Зевса-громовержца и весы. Пустые глаза статуи, осыпающиеся с парика дохлые мухи. А внизу, на полу, перед эшафотом сидели дети, рассматривая приговоренных. Нынешние дети, настоящие, терпеливые, справедливые, беспощадные. Конрад Симонсен съежился, словно почувствовал, что на шее у него затягивается веревка. У рисунка была подпись: Too late. Слишком поздно.

Глава 26

— Многие из вас знают меня довольно хорошо. Но случились в моей жизни обстоятельства, о которых вам ничего не известно. А мне от этих воспоминаний не избавиться.

Эрик Мёрк нервничал. Вступление прозвучало невнятно и неубедительно, и незнакомое ему доселе ощущение потери контроля над ситуацией тянуло душу. Но несмотря на запинки, он с первых же слов приковал к себе внимание присутствующих. Большинство составляли сотрудники его фирмы, некоторые приходились ему близкими друзьями, а остальные были ему незнакомы, их пригласил Пер Клаусен. Откуда и каким образом, он не ведал, знал только, что они на сто процентов лояльны по отношению к нему. Но именно пристальный и дружелюбный взгляд одной из незнакомок — удивительно красивой девушки с длинными светлыми локонами — помог ему собраться с силами и продолжить. Он чуть повысил голос, набрал побольше воздуху и как в омут бросился.

— Когда мне было пять лет, умер мой отец. Через какое-то время у меня появился отчим. С тех пор и до того времени, когда я в десятилетнем возрасте очутился в детском доме, он насиловал меня три, четыре, пять раз в неделю. Зимой и летом, в выходные и праздники, утром и вечером — и так год за годом… год за годом… Насилие настолько плотно вошло в мою детскую жизнь, что я думал, так оно и должно быть, я думал, то же происходит и с другими детьми. Вот только никто об этом не говорил. Молчал и я. Став взрослым, я понял, что в детстве был прав и неправ — прав в том, что люди об этом не говорили. И неправ в том, что насилие над ребенком — нормальное явление. Увы, оно встречается гораздо чаще, чем многие себе представляют.

Он не употреблял таких заезженных слов, как табуированный и чувство вины по очень простой и понятной причине: пичкать аудиторию психологическими терминами было бы ошибкой.

— В десять лет я попытался убить мать. Нелогично, правда? Почему ее, а не отчима? Ведь это он был моим мучителем, он, не она. Напротив, она предупреждала меня: включала телевизор на полную мощность, когда он ко мне направлялся. Я попытался размозжить ей голову чугунком, бросил его из окна своей комнаты, когда во дворе она развешивала выстиранное белье… Мы жили на четвертом этаже, и я промахнулся, сильно промахнулся, но я именно хотел попасть точно в цель, вот и очутился в детском доме на Императорской улице. В первый же день меня там жестоко поколотили. Так по традиции встречали новичков. Но когда вечером, весь избитый, в синяках, с расквашенным носом, оказался в своей новой постели, я почувствовал себя самым счастливым ребенком на свете.