Зверь внутри - Хаммер Лотте

Девушка поглядела на огромный бук, чья крона занимала большую часть площади. Пятеро спасателей, вооружившись бензопилами, осторожно продвигались к разбитому вдребезги киоску. Фотограф скомкала газету и швырнула на землю. Здесь и так бедлам, так что одна бумажка ничего к нему не добавит. Газеты и без того разлетелись по всей площади.

— Вид у тебя усталый, — произнес спасатель.

— Устала черт знает как. Всю ночь вкалывала, мне бы сейчас в койку часов на десять. Когда вы закончите? Хочу побыстрее все отснять.

— Минут десять, не больше. А где ж тебя ночью припахали?

— В Институте судебно-медицинской экспертизы в Копенгагене. Было тяжело. Страшно даже! Зато ужасно интересно. Со мной в команде пластические хирурги, скульпторы, судмедэксперты и специалисты по компьютерной графике. Некоторые приехали из-за границы. Нами руководит милый старикан-самодержец, вот он-то как раз и считает, что спать ночью и отдыхать вообще — страшная глупость. Я вернулась из Копенгагена в десять утра, и меня почти сразу же вызвали сюда.

— Речь об этих педофилах из Багсвэрда?

— Именно. Правда, я не знаю, педофилы они или нет. Я ведь только трупы видела, как тут определить…

Ее позвал полицейский эксперт. У подножия дерева стояла полупустая бутылка пива, на которую он ей показывал. Она вопросительно поглядела на спасателя и подошла к эксперту только тогда, когда спасатель кивком дал понять, что это безопасно. Девушка сняла крышку с объектива, готовясь заснять бутылку из-под крепкого пива «Элефант». Она присела на корточки перед ней и тут же почувствовала зловонный запах мочи. Стараясь не дышать, девушка быстро сфотографировала бутылку, рывком поднялась и глубоко вдохнула свежий ветер. Почти в то же мгновение кто-то крикнул, что проход к киоску открыт.

Эксперт, указавший ей на бутылку, провел ее к убитому. Он лежал на животе, лицо повернуто в сторону. Мощная буковая ветвь прошила его насквозь в районе поясницы, пригвоздив к полу. Выглядело это так, словно древний скандинавский бог поразил его огромной стрелой. Девушка склонилась к лицу погибшего и ахнула от изумления. Спасатель, неверно истолковав ее реакцию, обнял ее за плечи и попытался отвести в сторону, но она нетерпеливо высвободилась и вновь принялась разглядывать лицо мертвеца. Сомнений не оставалось.

Сегодня ночью она его уже фотографировала.

Глава 29

«Обращение» занимало половину газетной полосы. Оно была напечатано в цвете, что стоило немалых денег.

Сверху помещалась фотография восьмилетнего мальчика. Качество изображения, прическа — длинные светлые волосы закрывали уши — свидетельствовали о том, что фото было сделано в семидесятые или восьмидесятые годы. В остальном же ничего особенного в снимке не наблюдалось. Мальчик со смущенной улыбкой смотрел в объектив, и читателю представлялось, что тому хочется поскорее закончить нудную съемку и бежать на футбольное поле. Внизу был напечатан еще один портрет — на сей раз респектабельного мужчины лет тридцати пяти, с твердым решительным взглядом и серьезным выражением лица, которое не выражало ни радости, ни гнева. Читателям, по-видимому, предлагалось сравнить мальчика и мужчину. Неопытному глазу вряд ли удалось бы уловить в них существенное сходство.

Текст, размещенный между двумя фотографиями, был набран старыми машинописными буквами, словно для того чтобы подчеркнуть жесткий и прямой смысл Обращения. Четыре коротких абзаца. Автор рассказывал читателям, что он — будучи тем самым светловолосым мальчишкой с первой фотографии — много лет подвергался сексуальному насилию. Что те, кому полагалось заботиться о нем, предали его, что с тех пор он стыдится себя. До сегодняшнего дня он ни с кем не делился своей бедой. Последний абзац состоял из вопросов. Сколько детей растут в таких же условиях, как я? Сколько детей изнасилуют в Дании сегодня вечером? 10? 100? 300? 1000? Каково твое мнение на этот счет? Или тебе все равно?

Старший класс гимназии на Роскиллевай прочитал Обращение. Одна из учениц раздала копии своим одноклассникам, поскольку собиралась посвятить свое выступление поднятой в нем теме насилия над детьми. Она стояла возле кафедры и ждала, пока учитель усядется на стул в углу и стихнут разговоры. Девочка числилась среди его любимчиков, и ей стоило всего пару раз мило улыбнуться учителю, чтобы он выделил ей первые десять минут своего урока для доклада. Девочке повезло: она была не просто умницей, а и прехорошенькой. Учитель украдкой посматривал на нее взглядом, который выдавал нечто большее, нежели только педагогический интерес.

Когда все одноклассники прочитали Обращение, девушка принялась рассказывать о своем детстве — ровным, безмятежным голосом, в котором не слышалось ни ненависти, ни страха. Ее история захватила присутствующих: никогда класс не вел себя на уроках так тихо. Каждое слово падало в души учеников и давало росток; каждое новое предложение еще больше их объединяло. Рассказ, способный выжать слезу даже из камня, зажигал сердца, и вскоре стало ясно, что у класса появилось свое дело. Ее дело. Их дело. Их общее дело. Каждый из одноклассников ощутил это — впервые в жизни.

Но никто из них не ведал, что девушка тщательно подготовилась к выступлению. Она-то знала, что Обращение в какой-то момент будет опубликовано, и к тому времени ей надо быть в полной готовности. Сколько раз, стоя перед зеркалом, она отрабатывала все свои приемчики: тон, построение фраз, комок в горле, внезапное появление краски на лице и даже то, как в какой-то момент прядь волос случайно падает ей на глаза. Эмоций она не испытывала — только жгучее желание достоверно сыграть свою роль. Роль поджигателя. И она справилась блестяще — хоть и знала, что сейчас ей предстоит лишь генеральная репетиция, а выход на большую сцену состоится позднее.

Через десять минут она закончила выступление просьбой к одноклассникам помочь ей распространить рассказ о том, что ей довелось пережить, — чтобы он стал предостережением, окликом, оплеухой сонным обывателям… В глазах у нее впервые сверкнули слезы. Она хочет поступить так же, как этот мужчина, написавший Обращение в газету — вот только денег у нее не хватает… Одноклассники живо разослали по знакомым ее страшную историю. Две подружки, у которых имелись планы пойти по магазинам, решили, что покупку джинсов можно отложить. На кафедру легло несколько бумажек — карманные деньги. Их примеру последовали другие. Поджигательница славно сработала: из искры возгорелось пламя, пожар гудел. Новые и новые ученики датских гимназий оказались готовы к исповеди о своем недетском детстве…

Глава 30

Конрад Симонсен рассматривал гостиную Хельмера Хаммера. После ремонта она похорошела, особенно привлекали внимание высокие настенные панели красного дерева и прекрасно выполненная лепнина на потолке. Полы отциклеваны и оттерты добела мягкой глиной. Конрад подошел к окну, но ему совсем не понравилось то, что он увидел: по набережной совершал утреннюю пробежку мужчина примерно его возраста и комплекции. При виде этого зрелища совесть Симонсена необыкновенно оживилась и принялась его изводить. Он резко отвернулся от окна и принялся рассматривать картины, развешанные на противоположной стене гостиной, среди которых увидел четыре литографии Ханса Шерфига [17]. На них в типичной для художника примитивистской манере были изображены слоны. Замечательные литографии, к тому же весьма подходящие к обстановке.

— А вы знаете, что он был коммунист?

От неожиданности он подпрыгнул. Обернувшись, увидел девушку-подростка лет шестнадцати с темными спутанными волосами, в потертых джинсах, с колечком в носу и ногтями, покрашенными ярко-красным лаком. Один рукав вязаной кофты протерся, на ногах красовались два разных, донельзя истоптанных кеда. На одном из них шнурки вообще отсутствовали, на другом — не были завязаны. Зато во взгляде ясных светлых глаз читались ум и одаренность.