Человек-ножницы - Масаюки Сюно

– Приехал курьер, – объявляет он, не глядя на меня, и сразу же исчезает обратно.

Он явно не собирается разбираться с этим самостоятельно.

Я возвращаюсь в редакцию, вручаю курьеру с татуировкой на тыльной стороне ладони конверт и оплачиваю доставку. Мне интересно, что должно твориться в голове, чтобы сделать на таком месте татуировку с Багзом Банни [6], но я воздерживаюсь от лишних вопросов.

В выходной редакция закрывается в четыре часа дня. Я перекидываю сумку через плечо, прощаюсь и покидаю здание ни минутой позже.

Выйдя из метро, делаю небольшой крюк и захожу в аптеку. Сегодня суббота, поэтому мне нужно кое-что купить.

В аптеках американского типа, которые стали популярными в Японии в последние несколько лет, продаются не только лекарства и прочие медицинские принадлежности, но и моющие средства, кухонные принадлежности, безалкогольные напитки и просто продукты. Короче говоря, это супермаркеты, в которых продаются еще и лекарства.

Однако я здесь все же за медицинскими товарами.

Оглядев полки и немного поразмыслив, я решаю купить жидкое крезоловое мыло.

Конечно же, чтобы покончить со всем.

3

Я просыпаюсь в кровати со жгучей болью в груди. Острая и холодная, она распространяется от верхней части живота до области вокруг рта. Чувствую, как желудочный сок поднимается вверх. Опершись на правую руку, я хватаю пакет из аптеки, висящий рядом с кроватью. Меня рвет желтой жидкостью. Ротовую полость жжет, и боль ползет глубоко в нос.

Тошнота не проходит даже после того, как из меня выходит вся крезоловая жидкость. Плечи и мышцы живота сводит в приступе рвоты, но в желудке ничего не осталось. Выходят только слезы и слюна.

И когда рвота наконец прекращается, остается неприятная изжога.

Я с трудом поднимаюсь с кровати и, пошатываясь, иду в ванную. В квартире темно, лишь свет уличного фонаря проникает через окно.

Нажав на выключатель, осматриваю себя в зеркало. Кончик языка пожелтел и неприятно опух. Он тупо болит, если нажать пальцем, и вмятина медленно выправляется.

Щеки у меня тоже круглые и опухшие, но вины крезола в этом нет. Они всегда такие.

Умывшись и прополоскав рот, я сажусь на стул.

На круглом столе стоит стакан, наполовину заполненный липкой желтой жидкостью с резким запахом. Жидкости было немного, но выпить все у меня не получилось. Я не могу заставить себя пить это снова, поэтому выливаю оставшееся в туалет вместе со рвотой из пакета.

Голова тяжелая и мутная. Я возвращаюсь в постель и падаю на спину.

Нащупывав на тумбочке будильник, я хватаю его и подношу к лицу. Два часа ночи. Значит, с моей попытки прошло семь часов.

И, хоть все тело и охвачено болью, а ноги ватные и не гнутся, у меня ничего не вышло.

Потолок, который я и так едва ли могу разглядеть, постепенно становится все туманнее. Я знаю, что будет дальше. Это происходит каждый раз.

Мне придется снова встретиться с Доктором.

Он сидит за своим столом в кабинете, увлеченный чтением – как и всегда. Вероятно, читает какую-то мудреную книгу, имя автора которой знают полтора человека.

– А вот и ты. Похоже, еще одна попытка не увенчалась успехом. – С этими словами Доктор кладет в книгу закладку, откладывает ее в сторону и разворачивается на своем кресле.

Ему около шестидесяти лет. Хоть волосы и не расчесаны, они – короткие и идеально серебряные – разделены пробором посередине. Белый халат с четкими прямыми складками, скорее всего, абсолютно новый.

Доктор худощавый и носит круглые очки в черной оправе; на его тонких губах, пересекающих острый, угловатый подбородок, постоянно играет насмешливая улыбка, будто он считает меня самым тупым человеком на свете.

Я его ненавижу.

– Итак, расскажи мне. Зачем это было?

Уж кто-кто, а он точно должен знать, что я хочу этого. В конце концов, я попадаю к нему на прием каждый раз, когда у меня не получается.

– Ты снова не так выражаешься. – Доктор выпрямляет спину и смотрит мне прямо в глаза. – Если бы тебе и впрямь такого хотелось, у тебя получилось бы сделать это уже очень давно. Разве я не прав?

Но я действительно хочу. Искренне. Я не притворяюсь и не испытываю свой организм на прочность.

– Но ты все еще здесь. Следовательно, твое желание остается полностью недоказанным. Можешь сколько угодно твердить это и пытаться снова и снова – все тщетно. Никто тебе не поверит. И я тоже, конечно.

У меня правда не получилось заставить себя выпить смертельную дозу. Рот горел огнем, виски онемели, сознание ускользало. Тело воспротивилось, несмотря на мое желание.

Но бесполезно пытаться доказывать, что это произошло не из-за моего пресловутого «подсознательного желания остаться».

– Я не собираюсь говорить тебе такой бред. Знаешь ли, нет такого понятия, как подсознание. Существуют лишь факты, – начинает поучать меня Доктор. – У тебя не получилось. Следовательно, можно считать, что тебе и не хотелось. Если же ты преуспеешь, твое желание будет подтверждено. Ничего больше. Коротко и ясно, разве нет? Соответственно, единственный способ доказать свое желание умереть – это успешно покончить с собой.

Если от всего сердца захотеть, у меня получится?

– Нет, нет. Совсем не так. Умом ты действительно не блещешь. – Доктор притворяется озадаченным. До чего же мерзкий тип. – Объясняю тебе на пальцах. Человек, который умер, хотел этого. И наоборот, человек, который не умер, не хотел. Если коротко, не имеет значения, чего этот человек желал, чего пытался добиться. Единственное, что известно наверняка, – это то, что он умер. Поэтому, независимо от того, умер ли этот человек от старости, в результате несчастного случая на работе, в ДТП или все же покончил с собой, мертвые считаются желавшими умереть. Видишь ли, всякий раз, когда на трассе разбивается гонщик «Формулы-1» или в горах гибнет альпинист, всегда найдутся шарлатаны, которые будут нести лжепсихоаналитическую чепуху о бессознательном влечении к смерти, но на самом деле это не так. – Доктор широко раскрывает рот и усмехается.

Я на мгновение задумываюсь. Кажется, он снова меня обманывает.

Доктор хочет сказать, что умирающий от старости человек на самом деле хочет умереть? Если бы было так, то люди могли бы жить вечно, пока это желание у них не возникнет.

– Совершенно верно. Пока человек не хочет умирать, он может жить двести или даже триста лет. Или десять тысяч, сто миллионов лет, – просто отвечает Доктор.

Он наверняка издевается надо мной. Абсолютно точно.

– Причина, по которой пожилые люди все-таки доживают свой естественный век, заключается в том, что в конце концов они приходят к мысли, что больше не хотят жить. Если бы они так не думали, то могли бы жить гораздо дольше, понимаешь? Из этого следует мысль, что всякая смерть – самоубийство. – Рот кривится в презрительной улыбке. – И ведь кто-то на самом деле так думает! Например, один американский психолог-юнгианец. Хотя среди юнгианцев вообще много дураков.

С меня хватит. Больше не могу слушать эти бредни.

Прерываю наш сеанс и возвращаюсь в постель.

В окно заглядывает солнце, в комнате уже светло.

Повернув голову в сторону будильника, вижу, что уже почти полдень воскресенья. Изжога и боль значительно ослабли. Мне стало лучше.

Когда я встаю, ноги все еще кажутся ватными. Сомневаюсь, что смогу сегодня нормально двигаться.

Поэтому и выбираю субботу.

Однажды у меня была попытка в будний день. Из-за выпитого грудь тогда тоже горела от боли, меня тошнило. Если верить Доктору, так работает поверхностно-активное вещество.

А при рвоте изо рта и носа хлынула пена, раздувающая мыльные пузыри, которые сверкали и танцевали по краю унитаза. Я отчетливо помню свой смех, несмотря на то что дышать было очень трудно.

Ноги не держат меня даже на следующее утро, поэтому приходится звонить в издательство и экстренно брать отгул. Сасадзука, поднявший трубку, с тревогой в голосе спрашивает, все ли со мной в порядке.