Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида

Я вонзаю нож в него – прямо туда, куда учил папа. Он вскрикивает, падает на колени, хватается за живот. Его крик режет воздух; он произносит только одно:

– Ты сука.

Я всё ещё не знаю, что будет дальше. Только знаю одно: Нико никогда больше не придёт сюда. И я сделала то, что, как считала, надо было сделать.

У меня нет времени думать. Я пробегаю мимо него, открываю дверь – и прежде, чем он успевает подняться, захлопываю её снова. Замочная скважина смотрит на меня, но у меня нет ключа. Я не могу её запереть. Поэтому делаю единственное, что в силах – выбегаю из дома со всех ног.

Папа был во дворе, когда я входила, но теперь его нет. Может, вернулся в гараж за инструментом. Мне хочется найти его, но сильнее хочется домой. Я мчусь вверх по ступеням, вхожу в родительскую спальню – никого. В дверях слышу приближающиеся шаги. Никто не должен знать, что я только что сделала.

Я оборачиваюсь – и понимаю, что это не мистер Лоуэлл пришел за мной. Это Нико. Он стоит в коридоре с раскрытым ртом, в его глазах ужас.

– Ада? – шепчет он.

Я впервые смотрю на свою одежду: на рубашке маленькие тёмные пятнышки, правая рука вся в крови. Нож тоже в руке – он блестит и холодит мне ладонь. Я и не чувствовала, как вцепилась в него всей силой.

– Где… где папа? – спрашиваю я, потому что нужно что–то сказать, а я не знаю что.

– Кажется, в гараже, он достаёт оборудование, – говорит Нико и смотрит на мою руку так, словно не понимает, что это такое. – Ада, что случилось?

Я не могу ему рассказать. Как объяснить ребёнку, что ты воткнула нож в человека? Как сказать, что сделала это ради него? Слезы забирают мой голос.

– Я… – У меня нет слов. Но потом они вырываются наружу, быстрее, чем я могу их удержать: – Мне кажется, я только что убила мистера Лоуэлла. Может, он сейчас мёртв.

Он застыл, его глаза становятся больше. Я вытираю слёзы с лица – и только размазываю кровь. Что ещё хуже.

– Я не рассказывала никому про то, что ты мне сказал, клянусь, – спешно добавляю я. – Я просто пришла с ним поговорить. Я хотела, чтобы он оставил тебя в покое. Он не выпускал меня из той маленькой комнаты, поэтому мне пришлось…

Мы оба смотрим на нож. Он весь в крови. Я вонзила его туда, куда учил папа, и провернула. Я видела, как краска с его лица спадала, как он осел на пол. Я слышала его крик.

– Мне надо поговорить с папой, – вырывается у меня.

Паника расползается по лицу Нико.

– Нельзя! – почти кричит он. – Нельзя никому рассказывать! У тебя будут большие проблемы!

– Папа не допустит, чтобы со мной что–то случилось… – я хочу в это верить, но слышу, как голос трясётся.

– Дело не в папе, – шёпотом отвечает он. – Ты знаешь, что бывает с детьми, которые делают плохие вещи. Их забирают. Они в… в детской тюрьме. Мой друг так говорил – его брат сидел за воровство. А ты убила человека.

Эти слова вмиг разрезают меня. Он прав. Я не могу просто так прийти и сказать: «Я убила», и подумать, что всё будет хорошо, даже если тот, кого я ударила ножом, был ужасным человеком.

– Что мне делать? – спрашиваю я, едва дыша.

– Тебя видели? – резко интересуется Нико.

Я качаю головой. Никто меня не видел.

– Тогда никто не узнает, что это была ты, да? – его голос дрожит, но он говорит это быстро, как будто убеждает прежде всего себя.

Я смотрю на нож в своей руке и понимаю, что он прав. Я могу смыть с него кровь, спрятать лезвие. Снять рубашку, постирать или спрятать в шкафу. Никто ничего не заметит. Ничего плохого не случится.

И в ту же секунду внутри меня начинает мерзко и страшно звенеть: это обман – самый страшный обман. Но страх оказывается громче. Я опускаю взгляд на нож, тяжело дышу и делаю первый шаг к кухне – за водой, за тряпкой, за планом, который теперь предстоит воплотить.

Часть 4. Глава 74.

Милли

– Моя дочь убила человека. Моя одиннадцатилетняя дочь зарезала мужчину, и теперь он мёртв.

Я слышу себя и тут же жалею, что она это сделала; лучше бы это сделала я. Я бы придушила его голыми руками, заставила страдать.

– Прости, мама, – плачет она так сильно, что едва выговаривает слова. – Я не хотела этого делать. Мне просто нужно было выбраться из той комнаты.

Я не злюсь на неё. Она не должна передо мной извиняться. Мне тошно от мысли о том, что происходило прямо у меня под носом. А я ничего не заметила. Это я послала Нико туда поработать. Тогда это казалось безобидным – ему нужно было как–то искупить разбитое окно. Я и представить себе не могла…

– Это не твоя вина, Ада, – говорю я и обнимаю её худенькое тело. – Ты сделала то, что должна была сделать. Я… я бы сделала то же самое.

И я ей ничуть не солгала.

– Где рубашка, которая была на тебе? – спрашиваю я тихо. – Та, что в крови?

Она вытирает глаза, идёт к розовому комоду, роется какое–то время, а потом вытаскивает тёмно–синюю рубашку и протягивает мне. Пятна почти не видно, если не прищуриваться – вот почему полиция, наверное, и не заметила его. Кто мог ожидать найти что–то компрометирующее в ящике с рубашками маленькой девочки?

– Я очень тщательно вымыла её в раковине, – шепчет она, и я понимаю: если бы они нашли эту рубашку, ДНК бы всё равно вскрыла правду.

Я сжимаю ткань в руке и вдруг понимаю: действительно ли я готова выдать свою дочь? Отдать её в руки системы? Эта мысль отталкивает.

– Я не хочу попасть в тюрьму, – всхлипывает она. – Но и не хочу, чтобы у папы были проблемы.

Энцо знал. Он догадался – когда обнаружили, что нож, который он дал Аде, оказался орудием убийства. Вот почему он взял вину на себя. Я ненавижу его за это, и одновременно люблю сильнее, чем когда–либо.

– Ты не попадёшь в тюрьму, – уверяю я её. – Обещаю. Мы позвоним папиному адвокату, и она всё уладит. Клянусь.

Мне нужно позвонить Сесилии. Мне нужно рассказать ей всё, пока Энфо не сделал ещё одну глупость – например, не признался в убийстве, чтобы защитить свою дочь. Но я не хочу оставлять Аду одну в этот момент. Как бы я ни уверяла её, что она ни в чём не виновата, она безутешна. Я должна следить за ней. Поэтому выхожу в коридор, распахиваю дверь так, чтобы видеть комнату, и набираю номер Сесилии.

К счастью, она отвечает сразу:

– Милли? Всё в порядке? Я только что из полиции.

– Да, – выдыхаю я, – но я услышала чрезвычайно интересную информацию.

Я вываливаю всё как можно быстрее. Сесилия слушает молча, только время от времени слышу, как она резко вдыхает. Подробности, которыми поделилась Ада, повторять трудно – от них меня тошнит. Чувство облегчения прорывается, когда я передала всё нужное и могу замолчать.

– Господи, – выдыхает Сесилия наконец. – Это…

– Я знаю, – перебиваю я её.

– Чёрт возьми, Энцо, – слышу я, как она пробурчала себе под нос. – Лучше бы он ничего не говорил полиции без меня. Мне нужно как можно скорее добраться туда и всё прояснить.

– Ему нужно всё услышать, – говорю я. – Если он думает, что Аду могут наказать, он захочет взять вину на себя. Он должен знать, что это была самооборона. Она не сделала ничего плохого.

– А ей одиннадцать, – напоминает мне Сесилия. – Ни один суд не станет судить ребёнка в этом возрасте как взрослого. Энцо просто так не должен бросаться на меч.

– Пожалуйста, Сесилия, не позволяй ему делать глупости, – прошу я.

– Не волнуйся, Милли, – уверяет она. – Я могу быть невероятно убедительной.

Я отпускаю телефон и возвращаюсь в комнату. Детям предстоит ещё жить с этим – и нам предстоит огромная работа, чтобы всё наладить. Я точно не знаю, что творилось в той комнате у Лоуэллов. Если Джонатан тронул моего сына – я… Ну, я бы предпочла не думать о том, что могла бы сделать. Может быть, я не убью его снова, но я подожгу его могилу, или что ещё похуже – в голове роится тьма.

Нико целый месяц ходил к ним, потому что боялся, что семье придётся платить за сломанные игрушки. Это разрывает мне сердце.