Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида

Теперь он рыдает. Я сползаю с кровати и ложусь рядом, обнимаю его.

– Нико, – говорю я тихо, – он не сможет ничего сделать с папой. Наш папа сильнее.

– Он сказал, что сможет, – шепчет брат. – Он сказал, что уже делал так раньше.

Я злюсь. Так сильно, что сама удивляюсь, почему не плачу.

– Мы должны рассказать маме и папе.

– Нет! – он подскакивает. – Ада, ты поклялась!

– Но это серьёзно!

– Если расскажешь, – он смотрит на меня так, будто от этого зависит всё, – я никогда тебе больше не поверю. Никогда.

Лунный свет падает на его лицо. Он действительно верит в то, что говорит. Но ему девять. Когда–нибудь он поймёт, что я сделала правильно. Наверное.

– Ты обещала, – шепчет он. – Не нарушай обещание, Ада.

– Хорошо, – наконец говорю я. – Я никому не скажу.

Он успокаивается, позволяет мне его обнять. Дыхание его становится ровным – он засыпает. А я – нет.

Я сдержу обещание, которое дала брату. Я никому не расскажу.

Кроме одного человека.

Мистер Лоуэлл должен знать, что Нико больше никогда не придёт к нему.

Глава 72.

Шаг 6: Заступитесь за своего младшего брата

Я не заходила в дом Лоуэллов с того самого ужина, когда мы только переехали. Их дом больше и красивее нашего – хотя, честно, мне кажется, наш и так слишком большой. Я встала у забора и ждала, пока «Мерседес» мистера Лоуэлла не заедет в гараж – хотела убедиться, что он дома, иначе смысл всего терялся.

Я не знала, что скажу ему, но знала, зачем пришла: он должен узнать, что я знаю о том, что он делает с Нико. Что если это повторится, я расскажу родителям. И я не боюсь его.

В последний момент, выходя из дома, я сунула в карман папин перочинный нож. Не потому, что собиралась им воспользоваться – просто мне спокойнее, когда он со мной. Прикрыла нож футболкой, чтобы не было видно. Так лучше.

Я прошла через наш задний двор. Папа был у Лоуэллов – работал в их саду. Оборудование его гудело так, что он меня просто не слышал. Я чуть не помахала ему, но передумала: если он меня увидит, начнёт расспрашивать, а мне лучше, чтобы никто не знал, что я здесь.

Подошла к задней двери – постучала, но шум заглушил стук. Дверь была не заперта. Я толкнула ее и вошла.

В доме стояла странная тишина. Где–то наверху скрипнула дверь, но шагов не слышно. «Эй?» – крикнула я, но в ответ – только пустота. Может, он пошел в душ – не знаю. Я уже хотела было уйти и вернуться позже, но взгляд зацепился за лестницу.

У стены стоял книжный шкаф – точь–в–точь как тот, который Нико описывал. Если отодвинуть его… Я вспомнила, как брат рассказывал про потайную дверь в их доме. Сердце чуть быстрее застучало: а что, если я действительно найду ту комнату?

Книжный шкаф оказался не тяжёлым: книг было мало. Я навалилась на него всем весом и толкнула – он сдвинулся. За ним показался контур узкой двери.

Это не была заклеенная обоями ниша – это была дверь прямо за стеллажом. В ней была замочная скважина, и от неё у меня пробежал холодок по коже. Нико говорил, что изнутри дверь не открывается. Я медленно потянула за ручку.

Дверь открылась. В комнате пахло старой древесиной и пылью. Свет едва пробивался сквозь узкое окошко. Игрушки – грузовики, машинки, старые плюшевые – заполняли все пространство. Некоторые выглядели такими дорогими, что у меня в горле пересохло. На стене, у потолка, я заметила маленькую камеру.

Я услышала, как за спиной сработал инструмент – где–то в саду папа включил очередной мотор. Сердце застучало в ушах.

Я вошла в комнату. На полу – следы маленьких детских ног, грязные отпечатки. Впереди, прямо под камерой, лежал разбитый грузовик–трансформер. Металлические детали торчали, словно зубы. Я опустилась рядом и коснулась сломанной игрушки.

Внезапно в тишине услышала шорох – дверь за мной тихо захлопнулась. Я резко обернулась. Кто–то стоял в проёме: мистер Лоуэлл. Он не выглядел удивлённым. На лице у него была какая–то тяжёлая, спокойная улыбка.

– Ты что тут делаешь? – спросил он ровным тоном.

Я почувствовала, как перочинный нож в кармане стал слишком острым. Слова застряли в горле. Но одну вещь я могла сказать точно.

– Я знаю про комнату, – выдавила я. – И про то, что вы делаете с Нико. Это должно прекратиться.

Он прищурился, его губы дрогнули.

– Ты слышала не то, что нужно, – сказал он, – но благодарю за визит.

Его глаза скользнули по комнате и остановились на камере. Из–под рубашки он вытянул пульт – нажал кнопку, и на стене мелькнул монитор с изображением: пустая улица, наша дверь, вид сверху на наш двор. Он хмыкнул.

Я почувствовала, как мой желудок свело в животе. Но уже было поздно отступать – я знала, что уже просто так не выберусь отсюда.

Глава 73.

Эта комната оказалась совсем не такой, какой я ее ожидала увидеть.

Комната под нашей лестницей – пустое пространство; а эта – забита вещами. Понимаю, почему Нико заинтересовался ей: здесь была собрана такая занимательная и дорогая коллекция игрушек, о которых можно только мечтать. Трансформеры, грузовики, модельки, фигурки. Свет здесь ярче, чем в нашей нише: яркие лампы, есть выключатель. Есть и видеокамера, которая теперь выключена.

Самая странная часть комнаты – в дальнем углу. Там стоит маленькая кровать, детская, с белым каркасом и тонким матрасом. Одеяло с заплатками, на каждой вышито какое–то насекомое. Я знаю, что смотреть на это страшно, но подхожу ближе. Провожу пальцами по ткани – она жесткая, будто давненько не использовалась. Тяну одеяло на себя – и замираю.

На простыне темно–коричневое пятно. В центре оно плотнее, а по краям разбрызгано. Я не знаю, видел ли Нико эту простыню. Но сердце у меня стучит в горле: возможно, именно поэтому он так боялся и воспринимал угрозы Лоуэлла всерьёз.

– Ада? – раздается голос позади меня, и я вздрагиваю. Я не ожидала увидеть мистера Лоуэлла здесь. Он стоит в дверном проёме, рубашка его с расстёгнутым воротником, галстук болтается, лоб потный. У него редеют волосы; в свете ламп они блестят.

Я хотела сказать ему прямо: оставь моего брата в покое. Сказать, что Нико сюда больше не придёт. Но слова застряли в горле. Меня будто сковало. Почему я извиняюсь – за то, что просто пришла? Мама вон как любит просить прощения за всё подряд, и я чувствую, что уже говорю как она: «Извините…».

Он улыбается – беззлобно.

– Ты подвинула книжный шкаф? – спрашивает он, и я отвечаю честно:

– Да.

Он устало качает головой:

– Эх, Ада.

Я встревожена, делаю шаг назад – упираюсь в стену. Он шаг за шагом приближается: комната маленькая, места мало, и выход только один.

– Ты шпионила, – говорит он, а я молчу. – Ты сказала родителям, где ты? – продолжает он.

Я мельком думаю: скажи «нет», сбеги, закричи – но слова вылетают сами:

– Да.

Его губы дергаются:

– Ты лжёшь, – и эта его уверенность режет.

Он смотрит на кровать. Его взгляд задерживается на пятнах на простыне.

– Я бы предпочёл, чтобы ты не поднимала одеяло, – произносит он так, будто это просьба – но в голосе слышится нечто другое.

Дыхание застывает в груди.

– Я хочу уйти, – выдавливаю я.

Он наклоняет голову. Он близко – слишком близко; от него пахнет чем–то кислым. Я чувствую, как холод пробегает по спине.

– Ты не умеешь хранить секреты, – говорит он вдруг мягко, но в его голосе нет сомнений. Я вспоминаю слова Нико, его слёзы, и угрозы, которыми он заставлял брата молчать. Сердце стучит так, будто оно вот–вот вырвется.

Я залезаю в карман инстинктивно – в нем папин перочинный нож. Я тренировалась дома, прятала его, училась быстро выдвигать лезвие и прятать обратно, как папа показывал. Рука дрожит, но движения выверены: вытащила нож и выдвинула лезвие. Он не видит блеска в свете лампы – либо не ожидает, что у маленькой девочки в руках может оказаться нож.