Первый свет (ЛП) - Нагата Линда

Он берет мою руку и вкладывает в нее телефон.

— От Гайденс. Говорят, он настроен на твой голос. Держи его при себе и отвечай, если зазвонит. Связь работает с перебоями, так что гарантий нет, но мы попробуем подключить тебя во время службы.

Уходя, он оставляет дверь приоткрытой. Я слышу, как он говорит Лиссе: «У него плотный график приемов. Это надолго». Их шаги удаляются, и следующие два часа меня взвешивают, измеряют и анализируют. Мне говорят, что я не радиоактивен и находился достаточно далеко от взрыва, чтобы не получить серьезных биологических последствий, но мне не разрешают поесть, пока я не приму еще один душ.

Черепная шапочка сидит лучше, когда волосы вымыты.

Но поесть мне всё равно не дают. Я одеваюсь в футболку и шорты, и тут меня встречает специалист Брэдфорд — та самая санитарка, что ухаживала за мной раньше.

— Лейтенант Шелли, не ожидала увидеть вас здесь так скоро.

— Сам не ожидал. Как вы?

— О! Вы пожалеете, что спросили, — говорит она, берясь за ручки кресла. — Но пойдемте. Извините, что сообщаю это, но его королевское величество просит вас зайти.

— Вы про доктора Масуда?

— А я разве не так сказала?

Мы подхватываем топот двух полицейских, пока она везет меня сквозь шум и суету коридора.

— В общем, тут настоящий кошмар. Треть персонала не вышла, пациентов везут из Далласа, гражданские в отделении неотложки. Всего не хватает — вы, наверное, заметили, что в этот раз вам не досталась люксовая модель кресла? И ни одной свободной палаты. Нам пришлось сдвинуть три кровати вместе, чтобы освободить место для вас.

— Простите за неудобства.

— О, нет-нет. По вам особые распоряжения. И особый эскорт.

До меня доходит, как это выглядит со стороны.

— Я не заключенный.

Она хихикает.

— Ага. Все наши пациенты любят так думать.

Мы заходим в лифт. Полицейские не пускают с нами никого другого.

— Пожалуйста, подождите следующего лифта, — говорит один из них, когда двери закрываются. Я не уверен, здесь ли они для того, чтобы защитить меня от расправы, или чтобы я держал рот на замке. Вероятно, и то, и другое.

Масуд ждет меня, и он не в духе. Я вижу его лишь как неопределенную тень, заслоняющую свет. Он почти ничего не говорит, проверяя биоэлектрический интерфейс в моих ногах. Его руки точны и нежны, как всегда, но я чувствую запах тревоги в его поте. Я готовлюсь к вспышке гнева, когда он решит, что это моя вина, что он не получит свою Нобелевскую премию.

Серия мелких электрических разрядов пробегает по культям моих ног — и тут Масуд издает довольное ворчание.

— Интерфейс не поврежден, лейтенант. Это неэкранированные процессоры Накагавы сдохли. — Он так счастлив, что даже усмехается. — Сообщу ему об этом.

— Он ведь не очень обрадуется?

Масуд откровенно смеется.

— Джоби не любит признавать свои ошибки.

Через несколько минут я уже в подвале, в зубоврачебном кресле, разглядываю странные узоры от потолочного светильника, пока техник Джоби снова меняет мне ноги. Кабинет Джоби через дорогу, но он не заходит — не то чтобы я жаловался.

— Вы ставите старый комплект ног? — спрашиваю я техника.

— Джоби сказал, это временная мера. Он не может собрать новые конечности за одну ночь.

Я пожимаю плечами.

— Старый комплект работал нормально.

Когда она начинает защелкивать электрические соединения, острая боль прошибает позвоночник, но быстро сменяется глухим жжением.

Техник говорит:

— Я выставила чувствительность на минимум, раз вы больше не можете регулировать ее сами.

Я вытягиваю ногу, подтягиваю обратно.

— Давайте вторую.

Я не вижу ничего, кроме раздробленных пятен света и теней, но мне всё же удается выйти в коридор, где ждет специалист Брэдфорд.

— Посмотрите на себя, лейтенант Шелли. И что мне теперь делать с этим креслом?

Оказывается, Лисса тоже там.

— Боже мой, Шелли! Ты идешь!

Позади меня техник хмыкает:

— Сменные детали. Его легко чинить.

Майор Чен говорил что-то подобное еще в C-FHEIT. Не сомневаюсь, Командование берет это на заметку.

Я протягиваю руку, и Лисса сжимает ее. Затем поворачиваюсь туда, где, как мне кажется, стоит Брэдфорд.

— Есть шанс раздобыть еды?

— Как насчет витаминизированной воды? — бодро спрашивает она, потому что следующая по графику — операция по восстановлению и модернизации моей черепной сети под местной анестезией.

Я жалуюсь:

— Я истощен. Вы не можете просто вырубить меня, чтобы я поспал?

Ответ отрицательный, так что я всё время сижу, голова намертво зафиксирована, а пустой желудок скручивается в злой узел.

Но через час всё кончено. Хирург приклеивает лоскут скальпа на место, медсестра наблюдает за мной еще час, и наконец мне разрешают идти в палату.

Лисса встречает меня там. Пока я вслепую орудую вилкой, поглощая обед, принесенный санитаркой, она сидит на стуле рядом с кроватью и рассказывает свои новости:

— Майор Чен хочет изменить контракт с «Пейс Оверсайт», требуя, чтобы я работала на объекте в охраняемом комплексе в Остине.

— Это хорошо. Я не хочу, чтобы ты возвращалась в Сан-Диего.

Полицейские дежурят в коридоре, но дверь закрыта, отсекая шум катящихся тележек и обрывки разговоров.

— Я боюсь за тебя, Шелли.

Я замираю с вилкой риса на полпути ко рту, гадая, что ей рассказали. Еще до взрывов она догадалась, что Красная Зона вернулась в мою голову. После «Комы» она всё еще существует. Наверное, мне стоит бояться этого, но я не боюсь.

Я доношу рис до рта и медленно жую.

— Что происходит в остальном мире? — спрашиваю я ее. — Ты что-нибудь слышала? Другие страны пострадали?

— Думаю, нет. Тот, кто это сделал, пытался изолировать Соединенные Штаты, выбить нас из Облака.

— И это сработало.

— Лишь частично. Спутниковые каналы всё еще работают, если можешь их себе позволить, и локальные сети функционируют... по крайней мере, там, где есть энергия. Нет, если это была попытка заблокировать Красную Зону, то она была топорной.

Я колеблюсь, не зная, сколько могу сказать, и в итоге ограничиваюсь тем, что она и так знает.

— Красная Зона спасала мне жизнь. В основном она была на моей стороне, но я не знаю почему. Я не понимаю, для чего она. Ты сказала, это маркетинговая программа. Но что это значит? Что Красная Зона просто хочет впаривать нам шмотки?

Она смеется. Это ломкий, холодный звук, как треск стекла, которое еще не разбилось до конца.

— Конечно, возможно. Суть в том, что она нас знает.

Я слышу, как она встает. Она касается моего плеча, ее пальцы медленно скользят вниз по руке.

— Представь, что у нее везде информационные щупальца: история поиска и покупок, игровые миры, чаты, тексты, социальные сети, телефонные разговоры, записи авиакомпаний, банков, коммунальных служб, развлечений, GPS-локации, камеры наблюдения — что угодно. — Ее пальцы возвращаются к плечу. — Она может знать о нас больше, чем супруг или любовник. Она может понять, кто мы на самом деле и чего действительно хотим — вплоть до снов, в которых мы не признаемся сами себе, — а затем направить нас в ту сторону, на новые пути, которые оптимизируют нашу сущность, ведут нас к жизни, для которой мы лучше всего подходим.

— Об этом говорила Джейни, — осознаю я. — Прямо перед «Комой» она рассказывала мне обо всех этих людях, которые вдруг решили круто изменить свою жизнь.

— Именно это я и имею в виду. — Ее голос дрожит.

— Лисса? — Я нащупываю ее руку, сжимаю в своей. Тянусь к ее гладкой щеке и чувствую там слезы. — Детка, что случилось?

— Ты, Шелли, — говорит она с надрывом. — Посмотри, на какой путь ты встал. Посмотри, кем ты стал.

Я уже столько раз думал об этом, и это правда: я никогда не планировал такую жизнь. Той весной в Нью-Йорке... я уже подал документы в магистратуру. Дальше стажировки и, со временем, место в компании отца. Мне и в голову не приходило идти в армию. Я бы рассмеялся в лицо любому, кто бы это предложил. А потом я выложил то видео, и моя жизнь изменилась.