Зверь внутри - Хаммер Лотте

— Популист хренов!

Затрезвонил мобильный Конрада Симонсена, и тот отошел в самый дальний угол кабинета, звонил Хельмер Хаммер. Пока Конрад Симонсен говорил по телефону, Арне Педерсен тоже нашел нужным высказаться:

— Какое предложение ни возьми, все вокруг да около, но скрытая-то мысль, черт возьми, ясна. Строить народовластие в соответствии с требованиями народа. Вернуться к привычной иерархии в полиции, чтобы она снова могла служить исключительно интересам народа. Ну и сволочь! Единственное, что я могу сказать.

Поуль Троульсен подлил масла в огонь:

— Дети, которых заказывают, точно стиральный порошок. Мы все видели эти омерзительные кадры. Он ведь взывает к самым свинским инстинктам и при этом ни слова не говорит о том, что мы расследуем дело об убийстве пятерых человек!

Конрад Симонсен вернулся на свое место и пересказал разговор с шефом отдела в администрации премьер-министра:

— Министр юстиции говорил исключительно от своего имени. Я отправляю рапорты и начальнику Управления, и директору Департамента полиции, как обычно. Решение о создании спецгруппы принимали не мы, оно политическое и принято для того, чтобы объяснить общественности, что для раскрытия этого преступления требуются экстраординарные шаги. Такие убийства ведь не каждый день происходят!

Арне Педерсен с большой долей скепсиса спросил:

— Хельмер Хаммер и правда так сказал?

— Нет, я изложил сказанное им вкратце. Зато он сказал, что законодатели сейчас детально обсуждают вопрос о мерах наказания для педофилов, и, возможно, эти меры будут ужесточены. Министр юстиции и его единомышленники отслеживают развитие ситуации, и эта идея уже нашла благодатную почву в других партиях. Многие, правда, выступают против скоропалительных решений. Пока. Но как бы то ни было, нам следует продолжить работу, а еще нам не следует лезть в политику. Последнее в основном касается меня. Мне было запрещено публично распространяться на эту тему. Считайте, что я получил второе предупреждение.

Графиня покачала головой:

— Нет никакого желания работать на этого пустомелю.

Вообще-то она никогда не употребляла таких выражений в адрес других людей.

Конрад Симонсен, олицетворение мощи и могущества, спокойно сказал:

— От тебя этого и не требуется. Ты работаешь на меня, а еще на демократию. Коли тебе не по нраву состав правительства, — флаг тебе в руки: вступай в какую-нибудь партию.

Он, конечно, хотел высказаться более благообразно, найти слова, которые бы сплотили их всех, но не нашел. Да и чего от него ждать — он ведь не политик и не священник. Сделав неуклюжий жест рукой, он сказал:

— И не забывайте, что сегодня у нас выдался весьма плодотворный день. Мы получили многообещающий материал для дальнейшего расследования. Это в первую голову касается завтрашнего допроса Стига Оге Торсена. Я еще не знаю, кто им займется, по-видимому, мы с Графиней, но мне хотелось бы, чтобы все были в полной боевой готовности. Мы пока с Арне закончим работу с телевизионщиками — мы слишком много времени потратили на них в прошлый раз. Сам я, кстати, завтра припозднюсь, у меня с утра запланирована неформальная встреча. Возможно, мне удастся организовать альтернативный и более надежный телеканал для передачи наших сообщений. Нам он наверняка понадобится, если учесть, насколько медлительны официальные каналы, деятельность которых граничит с саботажем. Ну и последнее… Поскольку многое говорит за то, что ситуация с денежными ресурсами не будет продолжаться вечно, я бы хотел пригласить всех на прекрасный и обильный обед за казенный счет, пока я еще могу такой организовать. Мне доставит огромное удовольствие отослать копию счета железной леди из «Дагбладет». Кто-нибудь желает вечером со мной отобедать?

Графиня сразу приняла предложение, а Поуль Троульсен, напротив, вежливо отказался. Он только что перенес простуду и испытывал потребность хорошенько отдохнуть. Арне Педерсен тоже был вынужден отказаться: на следующий день они с Конрадом Симонсеном приглашены на обед к Касперу Планку, о чем он не мог сказать остальным коллегам, — а отсутствовать дома два вечера подряд по причине, напрямую не связанной с выполнением должностных обязанностей, он никак не мог. Ему и за один-то вечер придется держать отчет. Оставались еще Полина Берг и Мальте Боруп, но у них тоже была веская причина не принять лестное приглашение.

— Мальте обещал посмотреть мой домашний компьютер. Он в последнее время шалит, и мне просто необходимо призвать его к порядку.

Услышав свое имя, Мальте Боруп на краткое мгновение оторвался от своих формул. Как обычно, он ничего не понял, но все равно покраснел.

Глава 57

На стуле посреди студии сидела девушка, похожая на ангела, в простой, без всяких изысков, светлой льняной блузке. Украшений она не носила, за исключением простенькой янтарной цепочки, сверкавшей на ее белой шее. Золотистые вьющиеся волосы обрамляли лицо писаной красоты, а ясные глаза излучали жизненную энергию и завораживали с первого взгляда. Естественная, словно мечта, чистая, настоящая — ну просто мадонна, если, конечно, не обращать внимания на потертые, по моде, облегающие джинсы и вызывающие черные кожаные сапоги. Так оператор и поступил.

Эрик Мёрк не мог отвести от нее глаз, она буквально приковывала взгляд.

Командовал парадом режиссер. Он не смотрел прямо на девушку, а сосредоточил внимание на громадном мониторе, висевшем на задней стене. Время от времени он давал указания оператору и интервьюеру.

— Надо снова повторить кусок с изнасилованием.

Девушка возмутилась:

— Да сколько ж можно?! Это чуть ли не десятый дубль.

— Всего лишь шестой. И ты хороша, действительно хороша, но можешь сделать еще лучше. Нам только самое начало надо повторить, остальное все прекрасно получилось. Ты готова?

— Ладно, только пусть это будет последний раз!

В мгновение ока злое выражение на ее лице сменилось добродушным. Режиссер скомандовал:

— Реплика: «А тебе самой в детстве приходилось сталкиваться с насилием?»

Ведущий повторил реплику, только уже прочувствованным голосом:

— А тебе самой в детстве приходилось сталкиваться с насилием?

Не отвечая, она опустила взгляд. Слезинки потекли у нее по щекам. Она по-прежнему молчала, но ее молчание криком кричало в объектив камеры. Первое предложение она произнесла в замедленном темпе, осторожно и неуверенно.

— Да, мне самой в детстве приходилось сталкиваться с насилием.

Но потом голос ее окреп, прояснился, и она сказала вроде бы с некоторым недоумением:

— Насилие, насилие… Ты так говоришь, будто меня бесплатно газеты разносить заставляли. Вы, взрослые, слова в простоте не скажете.

Она говорила теперь громко и четко, обвиняла, но без истерики.

— Да меня в буквальном смысле насиловали! Меня насиловали с десяти до четырнадцати! лет. И происходило это часто, очень часто. Я считала хорошей неделю, если это случалось менее трех раз, и так продолжалось из месяца в месяц, из года в год. Именно поэтому я сейчас бросила учебу, и именно поэтому меня более интересует судьба жертв, нежели преступников.

— И ты думаешь, что этим кому-то поможешь?

Она не ответила.

Эрик Мёрк уже в третий раз наблюдал съемку этого эпизода, и он действовал на него, как и в первый. Отчаяние и беспомощность отражались на ее красивом лице.

— Ты бы на моего брата посмотрел! Ему это ох как дорого обошлось. Он тяжко болен, а ему даже места в клинике найти не могут.

Он испытывал желание нежно прижать ее к себе, утешить, защитить. Хоть на мгновение. Он прогнал от себя эту абсурдную мысль, но все же непроизвольно сделал два шага вперед.

Ведущий помог девушке выдержать паузу, и она снова заговорила, словно собравшись с мыслями:

— И где были те, в ком я тогда более всего нуждалась? Где была моя мать? Моя семья? Мои учителя? Воспитатели? Все те, кому надлежало заботиться обо мне?