Зверь внутри - Хаммер Лотте

Графиня тихо заметила:

— Может, потому, что вам стала понятна связь между событиями и вы не хотели быть замешанной в этом деле?

Эмилия Мосберг Флойд покосилась на диктофон и ограничилась кивком.

Слово опять взял Конрад Симонсен:

— Сложно представить себе, что вы никогда не обсуждали ход лечения. Ни с Пером, ни с вашим мужем.

— Очень редко. Пер, как и Джереми, считал, что это особая тема, а Джереми вообще запрещал мне общаться с Пером, хотя с этим ему пришлось смириться. Когда я ему рассказала о наших с Пером разговорах, он буквально пришел в бешенство и стал угрожать, что прекратит лечение. Но тут коса нашла на камень: я сказала, что тогда уйду от него вместе с детьми. Он уступил. Так я одержала первую победу, а за ней последовали и другие.

— Но время от времени вы все же говорили о Пере Клаусене?

— Да, разумеется. Когда Джереми заканчивал курс индивидуального лечения, он обычно направлял пациентов в так называемые группы самоподдержки. Срок подготовки для вступления в такую группу зависел от личных качеств пациента и составлял от полугода до двух лет. Джереми считал такие группы весьма эффективным методом и очень тщательно подходил к их комплектованию, в том числе и с учетом места проживания. Пациенты ведь приезжали и издалека, некоторые вообще из Ютландии. В каждую группу входили от четырех до шести человек, и вначале они собирались у Джереми и действовали под его контролем. Но через некоторое время он отпускал их, что называется, в свободное плавание — обычно через несколько месяцев, но сроки варьировались, у каждой группы был свой.

— И Пер Клаусен тоже входил в такую группу самоподдержки?

— В этом-то и проблема. Я несколько раз говорила с Джереми на эту тему. А он все медлил, почему-то не хотел заканчивать лечение таким образом. Пер же буквально сгорал от желания попасть в группу, о чем сам мне неоднократно говорил, и я стала давить на Джереми, чтобы желание Пера осуществилось.

Она уставила печальный взгляд в потолок, а потом повторила уже сказанное.

— Да, боюсь, я на него надавила, да и Джереми наверняка хотелось расстаться с Пером. Убрать его из нашей жизни. В случае с Пером ему оказалось не так легко отделить дела семейные от профессиональных.

— Но почему он медлил? Потому, что сам Пер Клаусен не являлся жертвой педофилов?

— Нет, тут роль сыграли другие причины. С одной стороны, он боялся, что Пер подомнет под себя всех остальных членов группы, и в этом он был прав. Я ведь уже говорила, что Пер обладал всеми качествами лидера, но не это главное. А главное, главное в том, что Пер… Пер ненавидел педофилов. Идущей из глубины души, неизбывной ненавистью. Как-то раз мы с ним говорили об отчиме Хелены, о том, что тот серьезно болен. Не знаю, как Пер об этом узнал, но страшно радовался этому известию. В другой раз случилось одно из жутких преступлений, в результате которого погиб ребенок. Пер так болезненно это воспринял, но не в том смысле, что впал в отчаяние, скорее наоборот, он держал себя в руках, но… он так меня напугал. Хотя и был немногословен. Трудно объяснить… не знаю, как сказать, он… у него во взгляде появилось что-то… зловещее. Эта сторона его натуры мне не нравилась. А теперь вот я думаю, что это и была его сущность, если можно так выразиться. Джереми как-то сказал, что в целом мире не найдется такого куска угля, каким можно было бы нарисовать портрет Пера, но это случилось во время очередного нашего скандала, так что он, разумеется, преувеличил.

Ведущих допрос следователей последний тезис не убедил, но они воздержались от комментариев. В помещении за зеркалом Поуль Троульсен раздраженно покачал головой. Показания дамы в красном по сути сильно отличались от того, что она рассказывала ему час назад. Конрад Симонсен задал очередной вопрос:

— И дело кончилось тем, что Пер Клаусен все же попал в группу?

— Да, именно так и случилось. Джереми скомплектовал ее из людей, которые, по его мнению, имели возможность кое-что противопоставить Перу, то есть сами являлись сильными личностями. В общем, пришлось ему голову поломать.

— Но имен их не знаете? Ни ваш муж, ни Пер Клаусен их не называли?

— Нет-нет, мне они не известны.

Она помедлила, явно желая что-то сказать. Графиня сделала ей классическую подсказку:

— Но…

— Но… было еще несколько… несколько эпизодов. Пер как-то сказал, что о педофилах можно распространяться сколько угодно, но одно известно точно, а именно: что жертвами их становятся люди, принадлежащие к самым разным социальным слоям, а еще перечислил: медсестра, фермер, пиарщик, сторож и ползунок. Разговор наш состоялся вскоре после того, как он вступил в группу.

— А ползунок — это что значит?

— Понятия не имею, меня это слово и саму поразило, когда я задумалась над рассказом Пера. В тот момент я сперва решила, что он на Джереми намекает, ведь тот занимался в свободное от работы время альпинизмом, но наверняка он имел в виду кого-то другого. Пер вряд ли мог назвать Джереми ползунком, но как ни парадоксально, по-моему, именно из-за этого слова я запомнила весь список, и при этом даже порядок, в котором члены группы были перечислены. Правда, я не знаю, назвал ли он всех.

— Но сами вы никогда их не видели?

— Никогда и никого. Пер всегда приходил заранее, и мы с ним выпивали по чашечке кофе у нас на кухне, ну, то есть, когда он сам приезжал, а не я его подвозила. А потом он уходил к Джереми. Другие члены группы пользовались входом в подвал.

Графиня всплеснула руками и медленно опустила их, словно досадовала. Дама неправильно истолковала ее жест, приняв его за неуважение к праву пациентов на анонимность. Она заговорила вдруг резко и назидательно:

— Нарушение анонимности пациента в неподходящий момент может привести к неудаче при лечении такого рода заболеваний. Не знаю, способны ли вы понять, что происходит с человеком, который в детские годы подвергался сексуальному насилию и какие глубокие душевные раны его терзают. И знаете ли вы, что многие из них всю оставшуюся жизнь вынуждены обращаться к особым специалистам за зубоврачебной помощью, поскольку для них открыть рот в присутствии кого-то еще — это просто нечто невообразимое?!

Она открылась для следователей с совершенно не знакомой им доселе стороны.

Перед ними словно предстал хирург, отдающий указания ассистентам. Графиня не стала объясняться, лишь ограничилась извинениями, чтобы смягчить ситуацию. Между тем Конрад Симонсен попытался вернуть беседу в нужное русло:

— А что еще вы можете сообщить о группе, в которую входил Пер Клаусен? Все, что угодно, и не суть важно, считаете ли вы, что ваши сведения имеют какое-либо значение. Вы же понимаете, что нам важна любая информация.

— Да, конечно понимаю, и могу сказать, что одну из них зовут Хелле.

— Медсестру?

Графиня сподобилась сглупить дважды в течение минуты.

— Наверное. Мне казалось, что это очевидно, — сказала допрашиваемая, слегка пожав плечами.

Конрад Симонсен с трудом подавил улыбку. Графиня же попыталась дать понять, что просто хотела разговорить собеседницу. Да, получилось неловко, но все же:

— Прошу прощения, но, может, вы сами расскажете?

— Она забыла свитер в подвальном помещении, а мне нужно было отвезти Пера домой. Мы сидели на кухне, тут позвонили, дверь открыл мой старшенький, а ему тогда годика три только исполнилось. Помнится, он с гордостью доложил мне, что того зовут Хелле, и тот забыл свитер. Мы с Пером даже немножко посмеялись над тем, как он построил фразу, но главное — Джереми услышал разговор и сделал так, чтобы я Хелле никогда не увидела.

Она снова надолго замолчала. А полицейские терпеливо ждали и, как выяснилось, на сей раз напрасно.

— К сожалению, больше я ничего сообщить не могу, по крайней мере из того, что помню.

Конрад Симонсен попытался вернуться к более конкретным вещам.

— А как обстоят дела с архивом вашего мужа?

— Я его уничтожила после смерти Джереми. Сожгла все дела в нашем камине, ни в одно даже не заглянув. Дел накопилось более двухсот, у меня ушло на это несколько вечеров. Но сперва я поговорила с некоторыми из его коллег, и все они советовали мне поступить именно так.