Зверь внутри - Хаммер Лотте

— А как с оплатой за лечение? Каким образом ваш муж получал деньги от клиентов?

— Всегда наличными и обязательно до начала консультации. Он полагал, что физическое действие, состоявшее в передаче денежных купюр, побуждало пациентов стремиться к тому, чтобы лечение проходило как можно более эффективно.

— А вы, похоже, с таким принципом не согласны…

— Это его дело, его практика, не моя. Лично я считаю, что речь в данном случае может скорее идти об уклонении от уплаты налогов. В любом случае у нас дома всегда было много наличных денег. Время от времени Джереми покупал мне дорогие побрякушки, несмотря на то, что я все это ненавижу. А после его смерти я обнаружила в его тайниках денег на общую сумму почти 600 тысяч крон. Часть из них я нашла в нашем сейфе, другие купюры хранились где ни попадя по всему дому. Последний конверт я нашла не так давно, и могу сказать, что считаю это патологией, пусть даже речь идет о моем муже. Предупреждая ваши вопросы на сей счет, заявляю, что я сама обратилась в налоговую службу, и после невероятно долгих разбирательств чиновники пришли к мнению, что я имею право оставить эти деньги себе.

Графиня и Конрад Симонсен согласно кивнули, тем более что у них не было ни малейшего желания укорять эту женщину за неуплату налогов. Они задали еще с десяток вопросов, но дело явно застопорилось. Имя Стига Оге Торсена ей ничего не говорило, а его фото также не вызвало у свидетеля никакой реакции. Кроме того, полицейские узнали, что пациенты договаривались с Джереми Флойдом о приеме в течение дня, то есть когда он находился на работе в больнице — такой порядок он завел на случай, если его домашний телефон прослушивался.

Дальше они не продвинулись. К тому же допрос продолжался более двух часов, и всем троим его участникам хотелось поскорее закончить. Но такое решение мог принять только Конрад Симонсен. И, безуспешно попытавшись выяснить подробности взаимоотношений между свидетелем и ее младшей сестрой, а также проигнорировав пару раз укоряющий взгляд Графини, он наконец решил, что на сегодня достаточно. Он посмотрел на свои наручные часы, зафиксировал время окончания допроса на диктофоне и выключил его. Полицейские поднялись, Эмилия Мосберг Флойд осталась сидеть на месте.

— Вы выключили магнитофон?

Конрад Симонсен ответил утвердительно.

— Я хочу сообщить кое-что еще, но не под запись.

Они замерли в ожидании.

— Прежде всего хочу со всей твердостью заявить, что я никоим образом не отношусь к тем, кто считает законным убийство педофилов. Ни юридических, ни этических, ни каких-либо иных оснований оправдывать подобное я не нахожу и чувствую себя преданной Пером, хотя по-прежнему люблю его. Это очень странное ощущение. Я совершенно сбита с толку и не понимаю, почему так все получилось. И при этом я понимаю, что именно Пер организовал проникновение в наш дом в марте прошлого года и, возможно, именно он заразил Джереми идеей восхождения на Аконкагуа, вершину, к покорению которой он, как я теперь понимаю, вовсе не был готов.

Пытаясь справиться с чувствами, она сказала как бы сама себе:

— Горянка. — И тут же пояснила: — Горная болезнь.

Конрад Симонсен проникновенно добавил:

— Проникновение в дом…

— Да-да, я расскажу и об этом. Мы гостили в Канаде у брата Джереми, когда кто-то проник в наш дом. Окно в подвальном помещении оказалось разбитым, а шкаф, где хранились истории болезни пациентов, взломан. А поскольку ничего не пропало, мы не стали заявлять в полицию, хотя Джереми страшно переживал и даже собирался переместить архив на работу. Пер знал, что мы собираемся в Канаду…

— Как вы думаете, зачем ему понадобились эти сведения?

— Вы же сами прекрасно понимаете, зачем: чтобы завербовать новых сторонников.

На сей раз она поднялась с места первой.

Глава 55

Как и все медсестры в доме для престарелых, Хелле Смит Йоргенсен прекрасно разбиралась в таблетках. Она выложила перед собой в линию десять штук, семь из обычных пузырьков с пластиковой крышечкой, а три — из блистеров. Указав пальцем на последние, она пояснила:

— Ты такие возненавидишь: намаешься выдавливать, большой палец на правой руке будет постоянно болеть.

Девушка посмотрела на свой большой палец, будто прощаясь с ним, Хелле устало добавила:

— Ну это же не сразу произойдет. А теперь слушай. Перво-наперво снимаешь крышечки с упаковок, которые рассчитаны на четырнадцать дней. Потом откладываешь те, что назначены на утро, затем — те, что на обед и, соответственно, на вечер, а в конце — снотворное. Всего 22 таблетки в день для Сигне Петерсен, только вот видишь, если она пока еще здорова, таблетки эти наверняка доведут ее до болезни.

Сама она между тем чувствовала себя все хуже. Очертания палаты расплылись у нее перед глазами, а речь стала невнятной:

— …снотворное и психотропные средства… и так продолжалось годами. Опасно употреблять алкоголь наряду с таблетками, но иначе я день не протяну. Раньше такое бывало только по ночам, а теперь и днем я слышу голоса в коридоре, то есть, думаю, не полицейские ли это?

Она посмотрела на сестру, слушавшую ее с недоумевающим взглядом. Что же делать, никто ничего не понимает. Она терпеливо разъяснила:

— Пульс учащается, руки дрожат. Это гормон стресса адреналин, он действует на симпатическую нервную систему, когда тебя преследуют сутки напролет. То есть буквально сутки напролет, сутки напролет. Дядюшка по ночам, полиция днем, понимаешь? Рюмашка шнапса и лишняя таблетка стезолида — и дело с концом. Сутки напролет.

Что-то с ней не так, но что именно Хелле Смит Йоргенсен понять не могла. Она вышла из кабинета, на ватных ногах прошла по коридору и присела на ступеньку перед задним входом в дом престарелых. Там она сможет перевести дух. Прохладный ветерок приятно обвевал лицо, а прорвавшийся сквозь плотные серые облака лучик солнца осветил ее. Она пару раз глубоко вздохнула и почувствовала, будто мир съежился и осталось только одно — сидеть здесь на ступеньке. Все остальное ее не интересовало. Ее охватило непривычное ощущение, которое она когда-то утратила, а теперь вновь обрела. Она ребенок, она играет в мяч, и это важно. Карен, Марен, Мете, бум. Анни, Анне, Аннете, бум, Кюлле, Пюлле, Рюлле, бум, Бенте, бум. Считалка легкая, как и новая — Аллекто, Мегера, Тисифона [36], Немезида [37], бум, а вот с мячами управляться сложнее. Время от времени она теряет мяч, и ей приходится начинать с самого начала. Таковы правила. Она так и делает, твердо решив научиться играть так же хорошо, как и большие девочки. Но мячик отлетает далеко, ей приходится напрячься, чтобы найти его, а когда открывает глаза, она видит вокруг себя людей, которые хотят ей только хорошего.

Она говорит, что им не стоит огорчаться, ведь скоро все опять пойдет на лад. И они соглашаются с ней, ведь ее так легко понять. И плавать легко, если, конечно, умеешь. Без всякого пробкового круга она гордо рассекала рядом с мамой воды бассейна Эстербро. Ей нравилось бывать там с мамой, ну и, конечно, со многими другими посетителями, незнакомыми. Она решилась отплыть в сторону, но тут же испугалась, потому что увидела, что большой мальчик лет десяти вот-вот врежется в нее. Отгрести в сторону было трудно, но ей удалось. Потом на весь бассейн раздался голос: Посетители с желтыми повязками, покиньте воду! Речь шла о них: желтая эластичная повязка с ключиком от шкафчика в раздевалке болталась у них на лодыжке. Она скорчила недовольную гримаску, они с мамой поцеловались и засмеялись, а потом медленно поплыли к бортику.

Глава 56

Сотрудники убойного отдела Главного управления полиции Копенгагена пребывали в подавленном настроении.

По радио держал речь министр юстиции, который давно уже снискал славу балабола за свои пустые выступления. В этот понедельник он побил собственные рекорды никому не нужного красноречия. Тем более что журналист, бравший интервью, своими наводящими вопросами словно нарочно превращал его в монолог. Мальте Боруп, взяв лист бумаги и карандаш, погрузился в мир загадочных знаков и тайных смыслов. Но интервью наконец закончилось, и диктор объявил о начале следующей передачи. Арне Педерсен выключил радио, а Поуль Троульсен хмыкнул: