Зверь внутри - Хаммер Лотте

Она немного повернула голову и теперь говорила прямо в камеру. Режиссер прервал ее:

— О’кей, стоп! Этот вот поворот головы придется порепетировать, чтобы он выглядел естественным. Сейчас ты поспешила.

Девушка пробормотала, состроив кислую мину:

— Ну вот, а раньше было слишком медленно.

— Именно, а теперь, как я уже сказал, слишком быстро. И еще надо чуть снизить обвинительный накал, лучше говори с некоторой неуверенностью. И не торопись, иначе у тебя получается перечисление. Ты можешь все это сделать за раз?

Эрик Мёрк сперва не сообразил, чего добивается режиссер, и понял его только тогда, когда съемка возобновилась. Девушка справилась с эпизодом просто блестяще, и съемка продолжилась.

— Где же вы были? И где вы теперь? Почему вы разрешаете педофилам объединяться в союзы? Почему обычных насильников наказываете жестче, чем тех, кто насилует детей? Почему…

Режиссер прервал ее:

— Спасибо, благодарю. Отлично сработано!

Девушка выпрямилась на стуле, лицо ее приняло равнодушное выражение:

— Что мне лучше делать, когда меня прерывают?

— Тебе прерывать не будут, но есть одна деталь…

— Черт побери, ну ты и зануда!

— Ты можешь придать голосу еще чуточку жалости, когда рассказываешь о брате?

— Все что ты скажешь.

Объявили перерыв. Ведущий покинул студию, а девушка, оператор и режиссер подошли к Эрику Мёрку. Режиссер рассыпался в похвалах:

— Она необычайно талантлива, я с такими еще никогда не работал. Умеет краснеть точно сама добродетель и пустить слезу так, чтобы растрогать самого бесчувственного бухгалтера. Она может улыбаться так лучезарно, будто весеннее солнце, она умеет правильно расставлять акценты, менять тон, внешность — все ей под силу! И ко всему прочему она легко обучаема.

Режиссер говорил так, точно девушка не могла его слышать. Эрик Мёрк с ним согласился. Верно, по своему медийному потенциалу она неподражаема. Но несмотря на это, что-то его встревожило.

— Но то, что она говорит, это тоже… Ну, это с ней случилось?

— Случилось? Не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ну, то есть… Это и вправду случилось?

Режиссер развернулся и вышел из студии. Эрик Мёрк с удивлением поглядел ему вслед и обратился к оператору:

— Чего это он? Обиделся или что?

— Да ты не парься, он у нас такой, эксцентричный. Есть слова, которые он на дух не переносит, но вообще-то нам с ним несказанно повезло — он авторитет в своем деле. Таких днем с огнем не сыщешь.

Эрик Мёрк кивнул, будто понял, о чем говорил оператор. А тот продолжил:

— Тебе надо его книгу прочитать. В глобальной деревне камера — это Бог, или Все наступают на жуков, но никто — на божьих коровок. Это две из самых знаменитых его цитат.

— М-да, в этом что-то есть.

— Что-то? Да ты, верно, не врубился!

— Нет, совсем в тему не въехал.

Оператор вытащил пачку сигарет и предложил девушке, но та отрицательно покачала головой. Он достал сигарету, заложил ее за ухо и стал шарить по карманам в поисках зажигалки.

— Ты видел эту несчастную мать вчера? Ну, ту, что снимали на развалинах жилого дома в сюжете Си-эн-эн?

Эрик Мёрк подтвердил, что сюжет видел, хотя и не полностью.

— Где они только это чудище откопали? Сама постановка просто катастрофа! Черный костюм, неухоженная кожа, брови как у черта. А помнишь, как она ревела?! На жалость давила так многословно, что субтитры за ней не успевали, еще и раскачивалась взад и вперед, руками размахивала… А глазами как вращала! И в результате загубила свой единственный шанс. Миллионам зрителей было стыдно за нее, и кто, как ты думаешь, помнит теперь о ее погибших детях? Да никто, они преданы забвению! — Он прикурил и продолжил: — Ты спрашивал, что случилось. Так вот, если говорить о том, что случилось, речь надо вести о будущем, а не о прошлом. Именно поэтому мы и репетируем.

Эрик Мёрк согласился с такой логикой. Разумеется, оператор прав.

— Мне это прекрасно известно. Только вот ощущения возникают… как бы точнее сказать… какие-то скверные, что ли.

— Ты в рекламе работаешь?

— Да.

— Так в чем проблема? Она и так фантастически одарена, а мы сделаем ее гениальной! Конечно, надо будет еще над лицом поработать, чтобы создать впечатление, будто она косметикой не пользуется, но к этому мы вернемся послезавтра, когда будем давать интервью в эфир! Тебе тоже наверняка несколько эксклюзивных кадров пришлют для твоей домашней страницы. Пожалуй, черно-белых — в черно-белом варианте она лучше смотрится. А ты дождись передачи. Уверен, тебе понравится.

Девушка все это время стояла рядом с выражением устойчивой скуки на лице. Но вдруг вмешалась в разговор:

— Ты что, мозги потерял? А Пер Клаусен говорил, что ты умен. Да, мне надо все отрепетировать. Но разве ты не репетировал рассказ о своей сестре?

— А ты откуда знаешь?

— Сам-то как думаешь? Я ведь слушала, как ты о ней рассказывал. Ну так что, репетировал или нет?

— Вообще-то да… но в том случае речь ведь шла о другом.

Она дернула плечом и нетерпеливо крикнула в студию:

— Ребята, может, продолжим? Меня задолбал уже этот старый веник!

Глава 58

В вестибюле станции «Эстербро» Конрад Симонсен взял чашку кофе и устроился за дальним столиком. Утро началось замечательно, а закончилось ужасно. Накануне они с Графиней провели фантастический вечер и пообещали друг другу вскоре снова поужинать вместе. Он проснулся в превосходном настроении с каким-то славным ощущением во всем теле, а в ванной даже стал напевать, чего с ним не случалось уже много лет. Но когда он уже собирался выйти из дверей, почтальон принес письмо, и счастливый мир в одночасье разлетелся в пух и прах.

Отправителем письма в желтом конверте формата А-4 значился Пер Клаусен. Судя по почтовому штемпелю, бросили его в почтовый ящик накануне днем во Фредерисии, а содержал конверт шесть нечетких, отпечатанных на принтере фотографий Анны Мии. На одной она выходила из дверей своего подъезда, на другой — открывала замок на своем велосипеде, а на третьей — ехала на нем в сторону снимавшего. Само письмо состояло из двух строк псалма, содержание которого было известно Конраду Симонсену слишком хорошо. Если ночью смерть случится, ты с рассветом возвратишься. Тысячи мыслей закружились в голове, у него засосало под ложечкой, а на висках выступили капельки пота. Фотографии выскользнули у него из рук, а он сел на пол, пытаясь перебороть приступ паники. За два дня до этого Анна Мия отправилась на Борнхольм навестить подругу, которая только что стала матерью, и никакой опасности она не подвергалась. Здравый смысл подсказывал, что содержащаяся в письме угроза предназначена не дочери, а ему, что именно его автор намеревался напугать и выбить из колеи. Хладнокровный, четкий анализ ситуации — вот что сейчас требовалось больше всего, и он начал медленно приходить в себя по мере того, как роившиеся у него в голове вопросы стали выстраиваться в логическую цепочку. Как Пер Клаусен смог узнать, что Анна Мия его дочь? Не говоря уж о том, откуда ему известен ее адрес? За ним что, следили? Или все дело в газетах? Может, в какой-то из них сообщалось, что ему пришлось прервать отпуск, который он проводил с дочерью? Или есть какое-то иное объяснение? Он так и сидел на полу, не зная ответов и чувствуя себя совершенно беспомощным. Наконец взяло верх другое чувство, и тогда он смог подняться на ноги. А когда он наконец вышел на улицу, по его виду никто бы не догадался, что внутри у него все кипит, а чувство личной ненависти возрастает с такой силой, какой он за собой и не знал.

И вот теперь Конрад Симонсен наконец-то увидел человека, которого и поджидал. Инспектор дружелюбно поприветствовал его:

— Доброе утро!

Человек был прекрасно, хотя и несколько консервативно одет. Он был средних лет, но из-за почти совершенно лысой головы и сутулости казался значительно старше. Невыразительным голосом он ответил на приветствие: