Здракомон - Небоходов Алексей

Бесшумно одевшись, вышла на кухню. Утро встретило холодом нетопленого дома и тишиной. Даша растопила печь, принесла воды из колодца, начала готовить яичницу с салом – такую, как любил Геннадий.

Дни потекли своим чередом. Подъём затемно, завтрак на столе к пробуждению мужа. Потом – проводить его на работу, прибрать, сходить в магазин, сварить обед, постирать, к вечеру – ужин. Она привыкала к новой кухне, к расположению вещей, к норову печи, которая разгоралась не так, как в её старом доме.

Изучала привычки и предпочтения мужа: что он любит есть, как складывает одежду, когда предпочитает ужинать. Геннадий был человеком порядка – всё у него происходило по заведённому укладу. Каждый вечер одно и то же: ужин, новости по телевизору, чай с печеньем и ранний отбой. По субботам – баня, по воскресеньям – обход хозяйства.

Даша готовила так, будто от этого зависела её жизнь. Борщ на настоящем бульоне с костями от Зинаиды Карповны, пельмени – сотня за раз, картошка с бараниной в горшочках. Единственной наградой был момент, когда Геннадий поднимал голову от газеты и принюхивался к запаху из печи.

Дом сиял чистотой. Полы подметались ежедневно, бельё кипятилось еженедельно, складывалось в шкаф ровно, уголок к уголку.

Геннадий возвращался с работы всегда в одно время. Снимал обувь, вешал верхнюю одежду, мыл руки. Никогда не здоровался. Ел молча, с аппетитом. Не хвалил, не ругал. Читал газету, смотрел телевизор. На вопросы отвечал односложно. Принимал её старания как должное.

– Как на работе? – спрашивала она, ставя перед ним тарелку.

– Нормально, – отвечал он, уткнувшись в газету.

– Колхоз кредит получил, говорят. На новый трактор, – пыталась она снова завести разговор.

– Ага.

И всё. Больше ни слова. Лицо ничего не выражало – доволен он или нет, устал или полон сил. Иногда Даша ловила на себе его взгляд – внимательный, изучающий, оценивающий. Но не более того.

По ночам, лёжа рядом с мужем в широкой кровати, Даша смотрела в потолок и думала о своей новой жизни. Была ли она счастлива? У неё был дом – тёплый, добротный. Муж – работящий, непьющий. Еда на столе, одежда в шкафу. Разве не об этом мечтают здешние девушки?

Когда Геннадий хотел её, это происходило всегда одинаково. Поворачивался, молча притягивал к себе, задирал ночную рубашку. Руки двигались по заученному маршруту – грудь, живот, бёдра. Ничего лишнего, ничего нового. А потом отворачивался и засыпал, не сказав ни слова.

Даша лежала, глядя в темноту. Тело ещё помнило прикосновения, но внутри ничего не отзывалось. Иногда хотелось другого – ласки, нежных слов, объятий. Но она гнала эти мысли. Разве Геннадий не хороший муж? Разве не заботится о ней по-своему?

Она вспоминала слова тёти Зины, сказанные накануне свадьбы: «Мужику от жены много не надо – чистый дом, вкусная еда и тёплая постель. Остальное – всё от лукавого».

И Даша старалась. Безропотно принимала его ласки, не показывая, что хочется иного. Не имея опыта других отношений, убеждала себя, что так и должно быть. Что это и есть семейное счастье – крыша над головой, полный желудок и надёжное плечо рядом.

Иногда, очень редко, она замечала в муже проблески чего-то другого. Как-то раз Геннадий принёс платок – простой, ситцевый, с мелкими цветочками. Положил на стол и вышел, не проронив ни слова. Или, когда она простудилась – привёз лекарства из районной аптеки и заставил выпить, стоя над ней, пока не осушила стакан. Возможно, это и была его забота – неброская, сдержанная, но настоящая.

Округа одобряла их брак. Женщины кивали в магазине, мужики приветственно поднимали руку. «Хороший мужик тебе достался», «Крепкая семья будет», «Детишек нарожаете – счастье будет полное». Даша улыбалась и соглашалась, пряча пустоту.

Когда-то, ещё до пожара, она мечтала об иной жизни – может быть, в городе, может быть, с любовью, с разговорами по душам. Теперь эти мечты казались глупыми и детскими. У неё была настоящая, взрослая жизнь – с обязанностями, с долгом, с благодарностью за то, что не оставили сиротой на произвол судьбы. Долг был выплачен. Она стала женой уважаемого человека, хозяйкой в крепком доме. Оставалось только жить – день за днём, год за годом. И не думать о том, что, возможно, где-то существует другая жизнь. Не для неё.

Иногда, на рассвете, когда Геннадий уже поднимался, а она ещё лежала, притворяясь спящей, Дашу охватывала смутная тоска по чему-то неизведанному. По жизни, которая могла бы сложиться иначе.

За две недели Даша изучила почти каждый угол своего нового дома. Знала, какая половица скрипит возле кухонного стола, в каком шкафу хранятся зимние одеяла, где стоят банки с заготовками. Каждая вещь лежала на своём месте, определённом ещё до её появления здесь. Но была в гостиной одна вещь, мимо которой Даша проходила быстро, стараясь не задерживаться, – чучело в дальнем углу. Заметила его в первый же день, но так и не решилась спросить, что это такое.

Сегодня, разбирая остатки вещей, привезённых от Никулихи, поймала себя на том, что снова украдкой косится на эту странную вещь. Торшер, стоявший рядом, бросал неровный круг света, в котором кружилась пыль. Даша оставила коробку на полу и, повинуясь внезапному порыву, подошла ближе.

Чучело стояло на резном деревянном постаменте. Высотой почти в метр, оно было закреплено на подставке так, будто изготовилось к прыжку. В застывшей позе чувствовалась настороженность и что-то первобытное, угрожающее.

Даша наклонилась, разглядывая его. Никогда прежде она не видела подобного создания – ни живьём, ни на картинках в учебниках. Неестественно вытянутое тело напоминало нечто среднее между угрём и доисторическим земноводным. Морда удлинённая, с развитыми челюстями. Пасть застыла в агрессивной гримасе, обнажая ряды игольчатых зубов, пожелтевших за десятилетия. Глаза – выпуклые, стеклянные, разные: один – молочно-белый, другой – неестественно жёлтый. Они казались неправдоподобно большими и были вставлены так, что существо смотрело прямо на неё, куда бы она ни отошла.

Поверхность чучела была пятнистой, серо-зелёной, кожистой, потрескавшейся от времени. Местами она облезла, обнажая подпорченное основание. Вдоль позвоночника тянулась чешуя, которая при определённом освещении отливала маслянистым блеском. Лапы – четыре коротких, но мускулистых конечности – заканчивались перепончатыми когтями, изогнутыми и острыми.

От существа исходило ощущение чуждости, будто оно принадлежало другой эпохе. Чучело выглядело не просто как неизвестное животное – в нём было что-то жуткое, из тех старых страшилок, которыми пугают детей долгими зимними вечерами.

Даша протянула руку, но не решилась дотронуться – пальцы замерли в нескольких сантиметрах от кожистой поверхности. Странная тревога удержала её. Отдёрнула руку и сделала шаг назад.

– Что ты там делаешь? – голос Геннадия за спиной заставил вздрогнуть.

Даша быстро обернулась. Муж стоял в дверном проёме, только что вернувшийся с работы. Лицо ничего не выражало, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение. Или показалось?

– Я просто… смотрела, – ответила она, щёки обожгло жаром. – Интересно, что это за зверь.

Геннадий молча снял куртку, повесил на вешалку, прошёл в комнату. Движения размеренные, отработанные. Будто не слышал её вопроса или решил не отвечать. Даша подождала, но он так ничего и не сказал.

Вечер протекал, как обычно – ужин, телевизор, чай. Геннадий сидел в своём кресле с газетой. Даша убирала со стола, но внимание то и дело возвращалось к чучелу в углу. Теперь, когда она рассмотрела его вблизи, существо казалось ещё более чужеродным в этом простом доме.

Геннадий отложил газету и подкинул дров в печь. Жар расходился по комнате, но Дашу всё равно знобило – каждый раз, когда она бросала взгляд на чучело в углу.

Наконец она решилась. Села на краешек стула напротив кресла мужа, сложила руки на коленях – точно так же, как делала в детстве, когда боялась задать вопрос учительнице.

– Геннадий, – начала вполголоса, – можно спросить?