Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов - Хомский Ноам

В те дни мы совершили одно из трех великих изобретений: кукурузную муку. Первым, естественно, был нейлон. Без этого материала просто невозможно жить в мире, где девять месяцев в году идут дожди. Чтобы открыть третье – резиновый сапог – потребовалось еще несколько месяцев хождения с ногами, промокшими с утра до ночи. Изобретение, о котором мы говорим, состояло в следующем: используя ручную мельницу, которую легко достать в крестьянских районах, мы дробили зерна кукурузы. Затем, в несколько проходов, получали относительно тонкую муку, варка которой на огне заметно сокращала традиционное время приготовления кукурузы и сильно уменьшала объем потребления. В виде вареной муки поглощается большое количество воды. Хотя эта система экономила время и зерно, имея несомненные преимущества для мобильности, уровень недоедания среди бойцов заметно повысился. Как мы позже убедились, систематическая охота была способом обеспечить партизан значительными добавками белка; но в то время у нас было мало возможностей для этого занятия, и еще не было много опытных охотников. Однако добытых время от времени зверей пожирали почти целиком, потому что, за исключением перьев, когтей и одного-другого трудноусвояемого хряща, все остальное варилось сообща, а затем делилось поровну, включая кости. Они, зажаренные на углях, являются первоклассной пищей во времена голода.

На второй неделе похода с нами случилось небывалое. Однажды, вскоре после пересечения реки Пьедрас-Бланкас, члены разведывательного патруля нашли сверток, покрытый нейлоном, висящим на дереве. Тщательно осмотрев место, мы обследовали окрестности. С юга на север шла просека, прорубленная не более трех месяцев назад. Срезы заканчивались у деревянных опор, где и находилась таинственная находка. Устроив засаду, мы долго лежали в засаде. Спустя, возможно, час, приняв все меры предосторожности, мы приблизились к свертку и осмотрели его. Он был тщательно завязан, и изнутри исходил безошибочный запах домашней провизии. Это и вправду были припасы, оставленные там по неизвестным нам причинам. Там была соль, вареные яйца, молотый перец и тотопосте на несколько дней. Это могла быть еда, принадлежавшая тем, кто прорубал просеку и временно отсутствовал в этом районе; но также возможно, что это была вражеская уловка. Кто‐то из патруля, движимый желудком, не исключал полностью, что эти припасы могли быть оставлены для нас сочувствующими крестьянами. К острому предположению он, конечно же, добавлял предложение принять дар и немедленно его уничтожить. Однако в этот раз мы удалились, ничего не тронув, и доложили о случившемся. На следующий день, после совещания и принятия соответствующих решений, мы вернулись на место и забрали вещи. Привязав к пустой веревке, завернув в кусочек нейлона, записку, где объясняли, кто мы и какова причина нашей борьбы, а также точную сумму того, что забрали. Как мы узнали месяцы спустя, вещи действительно принадлежали группе рубщиков просеки, которые, вернувшись на место, нашли наше послание и деньги. Этот маленький случай стал лучшей визитной карточкой партизан, поскольку история о нашей честности передавалась из уст в уста и со временем вышла за пределы джунглей.

После этого события мы несколько дней шли на восток, всё еще в химерическом измерении карт. Вертолетные облеты не прекращались ни на миг, поэтому мы передвигались с величайшей осторожностью. Кроме настойчивого шума военных моторов, единственным, что нарушало тишину в тех местах, были внезапные стада пекари и отдаленный гомон стай попугайчиков. Иногда мы находили огромные упавшие сейбы, чьи могучие стволы были гораздо длиннее нашей колонны. Мы больше не видели солнца и начали терять чувство времени. Мы были первыми, кто прошел здесь за несколько столетий. Время от времени, когда мы копались в перегное по естественной нужде, мы откапывали индейские черепки. Это были маленькие свидетельства того, что в прошлом эти широты были обычными путями великих человеческих миграций. Мы вставали на рассвете, под всеобщий птичий гам, и продвигались весь день в молчании или почти не разговаривая. У нас было достаточно времени, чтобы поразмыслить, чтобы разобраться в наших самых сокровенных классовых мотивациях. О чем каждый думал в течение бесконечного дня? Мы были мозаикой кровей и социальных происхождений. Лачо, Хорхе, Хулиан и Марио принадлежали к этнической группе ачи. Несмотря на языковые и культурные связи, они не составляли группы. Лачо не давали покоя загадки и злоключения индейской идентичности посреди враждебной и одновременно желанной культуры. Других, возможно, эти вещи не так сильно тревожили, и они, вероятно, чаще останавливались на элементарном осознании того, что люди организуют и фрагментируют мир, движимые материальными интересами. Чаках, Торибио, Атилио, Хакобо и Эфраин были побережниками, более или менее эксплуатируемыми. Каждого из них товарная экономика региона поставила в разное положение и заставила думать по-разному. Собственность, ручной труд, чтение, детская нужда и общая беда под законами частной собственности разделяли их, объединяли и в конечном счете привели к тому, что они восстали вместе. Алехандро и Минче были из восточных регионов; оба происходили из крестьянства и немного различались по достатку. Очень бедный первый, зажиточный второй, будучи семенами одной земли, стали разными видами. Алехандро был щедрым апельсиновым деревом, Минче – кактусом с труднодоступными плодами. Себастьян, Виктор, Эдгар и Бенедикто пришли из городов и приобрели там знания и груз. Первые убеждали их, что материя находится в движении; вторые мешали им менять свое революционное состояние с той же быстротой. Нас было пятнадцать, и только время заставит каждого принести свои плоды. Руководство было коллективным, и его осуществляли ветераны Сьерра-де-лас-Минас и прежнего городского сопротивления. Однако один из них, Виктор, упорно ориентировался в джунглях с помощью компаса и карт прошлых горных хребтов, в том направлении, куда эта партизанская группа никогда не должна была вернуться. Он умел руководить нашими небольшими военными силами на местности; но в его кругозоре всегда отсутствовала перспектива партизанского движения как зародыша, который должен быть одновременно армией и политической организацией. Он никогда не понимал, что мы тут не просто для того, чтобы отстаивать его имя, оппортунистически возвеличенное и направляемое заинтересованными лицами после смерти команданте Луиса Турсиоса Лимы, а для того, чтобы построить новую правду. Мы догадывались, что впереди нас ждет слишком много новых событий, и знали, что историю делают коллективы, а не отдельные личности.

Тогда мы обнаружили, что в джунглях время подчиняется расписанию шумов. Когда солнце поднималось и смолкала утренняя суета, оставался только плач спумуй. В некоторых местах рев обезьян-ревунов или крики краксов в полете отмечали линию горизонта. Это было время, когда мы останавливались, чтобы съесть то, что оставили от завтрака. На закате поднимался последний скандал попугаев и ара; это был час, когда нужно было собирать хворост, разводить огонь и развешивать гамаки. Начинали часы, когда воздушные виды замолкали и начинали звучать ночные млекопитающие. Влажная тропическая ночь наполнялась визгом носух, кашлем кошачьих лемуров и самокритикой бойцов. У рек до рассвета мера времени зависела от перемежающейся песни козодоя. На следующий день – тот же самый распорядок. По мере продвижения мы оставляли позади большие деревья с гомоном обезьян. Через несколько недель того же зоологического расписания джунгли начали казаться нам океаном, без определенных маршрутов и точек прибытия. Позади нас оставалось лишь порхание больших лесных бабочек.

Через месяц после пограничной акции мы достигли пойм реки Шакльбаль. В истории партизанского движения это было памятное место, потому что там мы нашли первые признаки населенных мест. Мы нашли деревце дикого апельсина в полумраке леса с календарем цветения, сбитым из-за недостатка света. В самый разгар февраля на нем еще держались тощие плоды прошлого года. Торибио убил на этом месте двух оленей. Мясо этих животных и несколько краксов, сбитых в окрестностях, облегчили упорное недоедание тех дней. Пройдя полджунглей, мы были голодной армией в лохмотьях. Бледность, свойственная тому, кто долго не получал солнечного света, и характерный запах того, кто копит пот на одежде, отличали этот отряд теней, двигавшийся по инстинкту. Большинство из нас были кожа да кости и выполняли дневные переходы почти как способ забыть о навязчивом голоде. Запас кукурузы подходил к концу; сахара оставалось на один-два дня, не больше. Масло кончилось на прошлой неделе. Накануне мы повалили целый лес, чтобы добыть мед из ульев, но, к несчастью, питательная сила этого дикого продукта вызвала у нас боли в желудке и неудержимый понос. Если бы в те дни мы не достигли первого поселка, положение партизан стало бы чрезвычайно тяжелым. Однако близость населенных пунктов означала для нас и возможность столкновения с вражеской армией. Это затишье могло означать лишь то, что правительственные солдаты ждут нас в обжитых местах. К надежде и риску, перемешанным вместе, добавлялась неопределенность из-за народной реакции. Алехандро, иногда учитывая нашу малочисленность, имел обыкновение пророчить, что не за горами тот день, когда за нами пойдет длинная колонна рекрутов, потому что его всегда отличала безграничная вера в народ. Но он же часто рассказывал о сценах крестьянского ужаса, свидетелем которых он был в деревнях Сакапы во время антипартизанских наступлений армии в 66–67 годах. Он видел горящие ранчо и крестьян-пособников, которые тогда избегали присутствия партизан. Поэтому по мере того как мы продвигались и находили признаки обитаемых мест, внутреннее напряжение в каждом росло. И всё же мы осознавали, что живем прекраснейшим приключением в нашей жизни.