Дни в джунглях. Гватемальские партизаны против латифундистов - Хомский Ноам

Эти первые дни мы потратили на то, чтобы постичь элементарные истины джунглей. Мы попали в печальный мир, где разум лишь со временем учился находить ориентиры. Без них компас был бесполезным инструментом. Вскоре мы поняли, что о нашествии комаров и мошек лучше забыть. Меланхоличная песня гуанкололы отмечала часы в те первые дни дождя и одиночества. Мы научились различать листья, годные для заворачивания тамале, и узнали лиану, из которой получается чай, которая к тому же прочна для обвязки домов. Те из нас, кто знал лес, научили нас различать разные виды змей. Они объясняли повадки кораллового аспида с его смертельным сочетанием красно-черных колец и описывали бархатистую внешность барба-амарильи, имеющей зловещий нрав. Мы обнаружили, что колмойоте – личинка, которую заносит под кожу определенный комар, – погибает, если залить ее молоком койона или заклеить обычным пластырем. Хотя каждый день мы находили следы тапира, некоторые из нас видели самого зверя только через месяцы. А пока мы учились ориентироваться примитивно, используя свет и особенности местности. Пока что мы мало отваживались уходить в ту тишину бабочек и светлячков.

События ускорились во вторую неделю января. На ранчо стали часто появляться охотники, которые задавали слишком много вопросов и подвергали наших товарищей настоящим допросам. Партизанский отряд находился еще в шатком положении, без единого знакомого на гватемальской территории. Мы помнили о поражении в Боливии – одинокая партизанская группа в джунглях, преследуемая и без крестьянской базы; – но при этом мы спали с открытым глазом, подозревая чужаков и пришельцев. В нескольких лигах оттуда, на берегах Лакантуна, двумя годами ранее были убиты Марко Антонио Йон Соса и Сокорро Сикаль, легендарные партизанские командиры. Преследуемые, изнуренные долгим переходом через джунгли, они укрылись на мексиканской территории вместе с двумя-тремя своими людьми. Йон Соса совершил ошибку, приписав иностранным офицерам, в чьи руки он доверился, свое собственное чувство военной лояльности и чести. Этот горький опыт повлиял на наше решение, когда мы встали перед выбором. За ночь бдения, мучимые смешанными чувствами из-за рисков и преимуществ, которые влекло за собой действие, мы созрели для плана отступления. Оно должно было начаться с удара, который прогремит и предупредит наших товарищей в Мехико – другую часть отряда, которая тем временем готовилась войти в страну другими путями, поскольку до того момента у нас была лишь маленькая ячейка в столице. В любом случае, Таво выехал двумя-тремя днями раньше, чтобы передать предупреждение. Вторая, не менее важная цель состояла в том, чтобы дезориентировать врага относительно нашего тяжелого положения. Мы ни на минуту не упускали из виду, что, покинув приграничную базу, останемся предоставлены сами себе. В таких обстоятельствах взять инициативу в свои руки было самым разумным. Наконец, во время рейда мы должны были добыть припасы для отступления, которое, по нашим расчетам, займет месяцы. Так и случилось: на следующее утро, 19 января, в молниеносной операции мы захватили взлетную полосу и измерительные станции, подожгли два самолетика, владельцы которых были связаны с убийством Йона Сосы, разоружили и строго предупредили предполагаемых вражеских агентов, а затем, закупив большое количество продовольствия, на реквизированных моторных лодках предприняли эффектное отступление вниз по Лакантуну.

На следующее утро мы оказались в нескольких лигах к востоку, на берегах Шакльбаля, спешно выгружая оружие и припасы, добытые накануне. После эйфории от боя и аварийного приключения на реке, при свете дня перед нашими глазами предстала реальность этой маленькой импровизированной армии. Перед группой, изнуренной бодрствованием и напряжением, вооруженной чем попало, лежал огромный груз, словно вышедший из трюмов корабля, а не из двух маленьких моторных лодок. Конфискованное оружие, патроны, упаковочные ящики, медикаменты, сельскохозяйственные инструменты, ботинки, мешки с провизией и пятнадцать набитых до отказа рюкзаков ждали нас в нескольких метрах от берега. На горизонте, жужжа, как осы, вражеские самолеты с раннего утра начали наши поиски. Итак, жребий был брошен. За нами начиналась совместная операция двух армий, которая должна была продлиться три месяца. Позже мы узнали, что на практике мексиканская армия свелась к бесплодным обходам по берегам крупных пограничных рек. На юге, существующие лишь на картах и в наших надеждах, гватемальские поселения, которые отныне стали севером для партизан. Перед нами – море сейб и конкастов, теряющееся в горизонте.

В тот день нам удалось продвинуться лишь на пятьсот метров. Измученные тяжестью полных патронташей и обычной ношей рюкзаков, мы делали маленькие шаги, неся на затылке то ящик с лекарствами, то связку ботинок, а сверх того – два-три дополнительных ствола. Одежда превращалась в лохмотья в постоянной борьбе с густой растительностью, потому что, чтобы не оставлять следов отступления, мы избегали прокладывать путь мачете. Однако следов мы оставляли предостаточно. Когда, балансируя, чтобы не упасть, мы наконец спускались в русло ручья, ботинки глубоко уходили в жижу, и мы застревали. Только с помощью другого удавалось выбраться на противоположный берег, после бесконечных скольжений. Чаках, опытный носильщик, напротив, проходил с полутора центнерами за спиной, рукой на мекепале, дыша ритмично и не сбавляя шага перед препятствиями. Тем из нас, кто не привык к этому традиционному способу ношения, мекепаль падал на лицо, и мы теряли обзор. Тогда мы предпочитали выдерживать вес только плечами, хотя это означало ссадины и невыносимую боль. Но теперь нас сдерживал то примитивный ремень, то оружейная портупея, то какая‐нибудь из наших многочисленных конских сбруй, цепляясь за любое подходящее дерево. Если бы кто‐нибудь в те минуты заговорил с нами о взятии власти и строительстве социалистического общества, мы бы, скорее всего, послали его к матери. Так что когда нам наконец удавалось выйти на твердую почву, обливаясь потом, Чаках уже оставил свою ношу впереди и возвращался из своего второго похода к реке. В ту ночь мы разбили лагерь разбитые, в десяти минутах от пляжа, после долгой битвы за то, чтобы разжечь огонь из сырых дров.

В таких условиях мы начали переход через джунгли. Вертолеты начинали гудеть с рассветом и замолкали только с наступлением ночи, постоянно идя по следу дыма или любого отблеска, который мог выдать наше присутствие. Хотя эффективность этих аппаратов на практике оказалась нулевой, было несколько случаев, когда вертолет зависал прямо над нашим лагерем, но, к нашему счастью, не мог нас обнаружить. С тех пор были организованы походные группы, установлены часы дежурства и узаконено молчание. Начались трудные дни начального этапа, поскольку после подсчета продовольствия и снаряжения они составляли большую часть груза. Короче говоря, строго и рационально рассчитывая пайки, мы имели масло, рис, соль и сахар на двадцать дней. Позже мы собрали немного кукурузы, которую успели сохранить в наших неудавшихся стратегических складах. С этим, вероятно, мы имели запас на месяц в походе, длительность которого мы не знали.

«Строго и рационально» означало, что организм бойца должен был использовать выданную порцию для восстановления энергии в течение одного-двух часов в день, учитывая, что время перехода было таким же долгим, как световой день. Сахара, углеводы и прочие ингредиенты на остальные часы приходилось искать в обильных кладовых революционной воли и морали. Через неделю такого режима случайные разговоры во время привалов, многие беседы за едой и, как стало известно, даже некоторые одинокие речи, произнесенные во сне, начали вращаться вокруг этой злополучной темы. Естественно, это был также тот аспект, на котором сильнее всего молотили во время долгих ночных собраний. «Сегодня, – начинал Себастьян с недвусмысленным укоризненным голосом, – произошел инцидент при раздаче завтрака, который…» Уже было ясно, что последует дальше. Это было привычное упоминание о полной кладовой, о которой говорилось выше. Замешанный брал слово и, после подробнейшего описания, примерно в течение часа, того, что ведущий собрание резюмировал за пять минут, в конце концов признавал, что действительно проявил слабость, облизав пустой мешок из-под сахара, вместо того чтобы прополоскать его водой, которая пойдет на кофе, сэкономив тем самым сахарное время. В десять часов, клевая носом, мы слушали итоговое резюме, а затем расходились по гамакам, обещая себе никогда не совершать подобных преступлений против коллективной экономики. Это была наша начальная школа, и именно она в конечном счете позволила нам выжить.