Была атмосфера всеохватывающей, максимальной опасности, смерть была настолько повсюду, что над ней оставалось только смеяться. Робин должен был это видеть своими глазами. Во время его первой поездки в Баграм самолет был вынужден осуществлять боевые взлеты и посадки, опасные спуски и подъемы, чтобы избежать вражеского огня. Эту поездку Робин описал так: «Странная поездка, единственное – ты понимаешь ее последствия: если в тебя выстрелят, то ты можешь не вернуться». Совершая ту первую роковую посадку, он вспоминал: «Ты видишь, как весь экипаж в ремнях из кевлара и шлемах, парни встают у дверей… Когда ты выходишь из самолета, они говорят: ”Пожалуйста, сэр, оставайтесь на дорожке“».
– Почему? Что на другой стороне?
– Она все еще заминирована.
– Спасибо.
Казалось, Робина бросает от одной дикой местности к другой, от пылающего горячего песка к обмораживающему холодному снегу. Весной 2004 года он оказался у северной границы для съемок в фильме «Большая белая обуза». Это был низкобюджетный независимый фильм, сильно отличающийся от крупных студийных работ, к которым он так привык, о невезучем агенте турфирмы, который пытается получить страховку в один миллион долларов за своего погибшего брата, предъявив в страховую компанию тело, которое он нашел в мусорном контейнере. Съемки проходили в Виннипеге, в Канаде, с периодическими вылазками на Аляску и Юкон, и Робин, путешествовавший туда только со своей помощницей Спенсер и гримером Миннс, нашел пустоту этих мест тревожной.
«Виннипег – одно из самых мрачных мест, насколько я могу судить, – говорила Миннс. – Там абсолютно нечего делать. Нечего. Робин говорил: ”Можно целую вечность кататься на велосипеде. Можно целую неделю наблюдать, как убегает ваша собака“».
Однажды от нечего делать Миннс и Спенсер отправились на открытие местной аптеки, а когда Робин узнал об их планах, то решил пойти с ними. По дороге Миннс сделала интересное наблюдение: когда их машина останавливалась на светофоре, пешеходы и пассажиры других автомобилей видели Робина и очень были этому рады, а некоторые люди вообще его не замечали.
«Что происходит?» – спросила Миннс Робина. А он ответил: «Я включаюсь и выключаюсь, я могу сделать так, что люди меня видят или вообще не видят». Это звучало странно, но смешно, потому что после этого Миннс сказала: «Покажи». «Он сказал, что это сделал, а я ему: ”Боже мой, сейчас эти люди посмотрели на тебя и не увидели, что это ты“. А потом подъехала следующая машина: ”Робин Уильямс, о мой бог!“ Было так смешно».
Для этих двух близких Робину людей уже был не секрет, что Робин опять стал сильно выпивать. Спенсер и Миннс не могли его нянчить во время съемок, и дело было совсем безнадежным, когда он решал пойти куда-нибудь вечером в одиночку и появиться в клубе в качестве гостя. После таких шоу Робин был предоставлен сам себе, и способность располагать к себе была одновременно его ценным качеством и самой большой опасностью.
«Вокруг него все себя чувствуют, как его самые лучшие друзья, – рассказывала Миннс. – Поэтому, когда его видят люди, конечно, они его знаю и знают, что он может быть чертовски смешным, они хотят с ним пообщаться. Им кажется, они имеют на это право, потому что Робин располагает их к себе. Каждый незнакомец чувствует себя с ним так: ”О, да, я с Робином“. Да нет, ты не с Робином. Мы с Ребеккой говорили: ”О, еще один его лучший друг“. И нам нужно было от него избавиться. Но Робин просто не хотел, чтобы люди его не любили».
Обычно во время этих встреч Миннс говорила: «Робина угощали напитками. Ему предлагали все мыслимые и немыслимые наркотики. Все подряд, и если он был пьян, то без разбора брал все, что ему предлагали. Это было ужасно».
Потом Робин вообще слетел с катушек. «Он пил по-черному на съемках ”Большой белой обузы“, – говорила Миннс. – Он пил подолгу. Именно здесь Робин сорвался. Он срывался и раньше, но здесь стал пить в открытую, его не волновало, что его все видят в таком состоянии».
Как рассказывал сам Робин, первый раз он сорвался после двадцати лет трезвого образа жизни в Скагуэйе, на Аляске. При наличии времени и пространства для размышления Робин стал подводить итоги своей жизни, возвращаясь от потери к потере, подсчитывая неудачу за неудачей, и убеждая себя, что это был последний раз. «Моя карьера пошла на спад, – вспоминал он позже. – Как-то я зашел в магазин, увидел маленькую бутылку Jack Daniel’s, а потом этот голос, который я называю ”низшая сила“, прошептал: ”Ну же. Просто попробуй. Всего одну“. Я выпил, и наступил короткий момент ”все в порядке“».
Робин рассказывал, что в тот момент, когда он сделал первый глоток, наступила эйфория: «Ты чувствуешь тепло и восхитительность момента. И только потом осознаешь, что это проблема и ты одинок».
Еще он говорил: «В течение недели я купил столько бутылок, что на ветру звенел, как китайские колокольчики».
Иногда артист шутил, чтобы выйти из неудобной ситуации. Иногда прибегал к шуткам, когда злился. А иногда – потому что был напуган.
17
Орудие саморазрушения
Эта награда отличалась от всех тех, что Робин получал в течение всей своей карьеры. Когда ему вручили премию имени Сесила Б. ДеМилля – награду за прижизненные достижения в возрасте пятидесяти трех лет – во время вручения «Золотого глобуса» 16 января 2005 года, у него было время подготовить речь. Начал он говорить с фальшивым иностранным акцентом, выражая свою признательность Голливудской ассоциации иностранной прессы на разных языках и благодаря их «за то, что, во-первых, что у них бесплатный бар», затем определил стоимость новой статуэтки «с маленькой штучкой на голове», прижал ее к груди, указал наружу и назвал себя Джанет Джексон.
Затем, более искренне, Робин заговорил о своих детях, все трое из них присутствовали в тот вечер в зале. Он поблагодарил Коди, которому сейчас было тринадцать и которого он называл «ниндзя-поэт», Зельду, которой было пятнадцать, фотографа, актрису, фанатку «Hello Kitty», и Зака, которому был двадцать один год, «лингвиста, который собирается открыть мастерскую по ремонту синтаксиса». Каждый из них на камеру отработал эмоцию умиления над своим отцом, желая поддержать его, в то же время мечтая оказаться в любом другом месте, только не здесь. Робин продолжал: «Еще я хотел бы поделиться этой наградой с особенной женщиной, которой можно дать награду только за то, что она моя жена, с Маршей. Я хотел бы тебе вручить Военный крест за то, что ты живешь с комиком. Интересная профессия. Не так ли? Мы немного не в настроении… Мы немного грубоваты. Но спасибо, что даешь мне убежище от всех этих колкостей».
Марша поцеловала кончики пальцев и помахала Робину. Но что-то в ее взгляде показалось напряженным, в нем было много боли, и только несколько людей в этом зале знали, насколько все не просто. Семья была в кризисе, и это испытание сильно их затронуло.
Робин опять пил, вокруг все об этом знали, да он и не старался это скрывать. Даже несмотря на то, что он себя заверял, что, как только захочет, сразу же откажется от алкоголя, он осознавал, насколько все далеко зашло. «Ты думаешь: ”Я справлюсь, у меня все под контролем“, – объяснял он. – Да, одним днем. Так проходит неделя. Я не пил целую неделю и опять бац. И на следующей неделе снова. А потом опять».
Робин думал, что давным-давно развязался с зависимостью от алкоголя и наркотиков, еще во времена «Морка и Минди», когда родился Зак. Но то, что он сделал это без какой-то специальной помощи или лечения, не выяснил, какие факторы привели его к этой зависимости, возможно, вышло ему боком, когда он снова вернулся к этим привычкам. «Двадцать лет я не употреблял, – говорил он. – Но внутри всегда звучал этот голос, поэтому, когда у меня случился рецидив, то все сразу же пошло в тяжелой форме».
Робин осознавал, что его пьянство наносит реальный ущерб его взаимоотношениям внутри семьи, который он не возместит, даже если снова перестанет пить и постарается загладить свою вину. «Мне было стыдно, – говорил он. – Ты делаешь вещи, которые вызывают отвращение, от этого трудно оправиться. Ты можешь сказать: ”Я тебя прощаю“ и все такое, но это не одно и то же, что реальное восстановление отношений. Больше никогда не будет как прежде».
