Большой концерт (СИ) - "Д. Н. Замполит"

Все-таки наш главный артиллерист — это удача для армии, в своем хозяйстве он ориентируется неплохо. Я изложил ему основные принципы миномета, и он явно впечатлился. Особенно недоступной для мортиры маневренностью. Теперь он может войти в историю родоначальником качественно новых орудий. Ну а мне не жалко, была б армия родная крепче стали!

— По снабжению, — продолжил я ковать железо, вручив собеседнику папку с моими выкладками. — Откупная система ни к черту не годится. Сплошное воровство и протекционизм! Если же о конкретных предметах, то нам нужен аналог гороховой колбасы*. И полевые кухни, первые образцы прекрасно себя зарекомендовали. Очень нужен личный перевязочный пакет, чтоб раны заматывать не лоскутами с нательных рубах, а нормальной корпией и бинтами.

* * *

Гороховая колбаса — немецкий армейский концентрат из гороха и сала, из которого быстро получался сытный суп.

Великий князь неожиданно возбудился, вскочил на ноги, заставил жестом меня остаться в кресле и заходил по кабинету:

— Гороховая колбаса, говоришь? Могу тебя удивить. Слышал про черкесский гомыль?

Я помотал головой.

— Порошок из пшена, мяса, сухого бульона и специй. Бросаешь в котел с кипящей водой, и вуаля — питательный мясное варево. Если бы удалось армейских им заинтересовать, представь, насколько сократятся полковые обозы. Что ж до производства, то в Тифлисе и Ставрополе хватает энергичных купцов.

— За чем же дело встало?

Михаил Николаевич вздохнул:

— Не только в ГАУ ретрограды засели. Армейские поставки — это поляна, на которой все пасутся с пользой для себя.

— К ногтю их! — рубанул я рукой. — Не время благодушествовать! Счет идет на немногие годы.

— Думаешь? — удивился великий князь. — Наслышан я про твои взгляды о неизбежности войны с немцами. А ведь я сам из Гольштейн-Готторпов, и жена моя из Бадена, и дочку в Германию отправил.

— Ну какой же вы немец, ваше высочество! Вы же за Россию горой!

Михаил Николаевич рассмеялся.

— Льстец! Какая жалость, что тебя в Среднюю Азию отсылают! Ты бы здесь пригодился.

— А я и там пригожусь. Про то, что срочно нужно делать, мы с вами поговорили. А на какие шиши? Рассчитываю найти их в песках Кызыл-Кума.

— Золото? Ну, помогай тебе бог! Выгорит у тебя, возьмешь в пайщики?

— Самым первым, ваше императорское высочество! Почетным членом правления!

Великий князь погрозил мне пальцем:

— Ну смотри! Я тебя за язык не тянул!

Иордань на Неве

Глава 4

Москва златоглавая, звон колоколов

Я вернулся в старую столицу будучи зачисленным в списки 64-го пехотного Казанского великого князя Михаила Николаевича полка и полный радужных надежд на быстрое устройство всех дел. Прежде всего, финансово-организационных, столь необходимых для осуществления плана Дяди Васи, как нам стать главными миллионщиками Российской империи.

Получив наследство и вникнув в то, что оставил мне отец, был приятно поражен. Паша, как я прозвал батюшку на Восточной войне, недаром был прижимист — состояние он накопил о-го-го! Так что я внезапно стал неприлично богат, но чтобы поднять такую махину, как Товарищество по золотодобыче в туркестанской пустыне, собственных финансов могло не хватить. Помимо всего прочего, мне были нужны специалисты и пайщики — не только те, кто найдут месторождение, но и те, кто сможет организовать на нем промысловую добычу и поддержать деньгой на первых порах. Поэтому сразу, как устроился в гостинице Дюссо на углу Театрального проезда и Неглинной улицы (12 рублей в сутки, однако!), отправился в трактир.

Всегда любил Москву за истинно русское хлебосольство — щедрое и одновременно душевное. Только здесь можно наткнуться на рекламу «заведение для обеденного и ужинного настроения». Только здесь знают толк в настоящей русской кухне — можно сердце порадовать молочными поросятами и гурьевской кашей у Тестова, потешить чрево расстегаями с тарелку и блинами у Егорова или щами с головизной в «Арсентичье», пощеботить свежайшей икорки разной в Троицком трактире. А ежели желаешь отужинать как встарь, в допетровские времена, то непременно на Варварку, к Алексею Лопашеву. Дорога к нему наезжена и столичниками, и гостями залетными, вывеска «трактир» никого не пугает — ни аристократов, ни иностранцев, ни тем паче купцов-миллионщиков. Про последних и говорить не стоит, особливо про сибиряков. Дабы им угодить, в трактир выписали повара из-за Урала, лепщика пельменей, и закатывали особые обеды «в стане у Ермака Тимофеевича».

Но не по зову «ужинного настроения», а ради важных переговоров, для встречи, на которую меня не звали, отправился я к Лопашеву. Узкие сани с легким скрипом по «халве», смеси перетертой со снегом песчаной посыпки, остановились у входа в трактир. Городовой у ограды церкви Варвары Великомученицы отдал честь, швейцар в толстой шубе и пикельхельме неуклюже подскочил, помог выбраться из медвежьей полости. На морозный воздух из дверей хорошо протопленного помещения шибало паром и дразнящим ароматом печева, суточных щей и жарящегося на вертеле мяса. Мимо шмыгнул мальчишка с заказом в руках — он нырнул в холод в одной рубашонке, пока гардеробщик принимал мою шинель.

Меня встречал сам хозяин, предобрейший Алексей Дмитриевич, лысый как пушечное ядро, но с аккуратно стриженной щеточкой усов.

— Ваше превосходительство! — расплылся он в честной улыбке. — Тесновато у нас нынче, но для вас что-нибудь придумаем-с.

— Покорнейше благодарю, но я не по чревоугодной надобности. Золотопромышленники сибирские собрались?

— Гуляют наверху, в «Избе».

— Проводите, — приказал я, не подразумевая возражений.

Добродушное наголо бритое лицо хозяина исказила гримаса страдания, будто он позавидовал моим роскошным щекобардам.

— Михаил Дмитриевич! Может, не надо? В загуле господа-купцы пребывают.

— Пельменей переели? — хохотнул я.

— Да что им те пельмени! — всплеснул руками Лопашев. — Две тысячи уже смели, с рыбой и мясом, сейчас до фруктовых доберутся. Гуляют они! «Хождение по мукам» затеяли.

—?

— Трудно объяснить. Это нужно видеть.

— Ну так вперед! Поглядим, что за хождение сибиряки придумали!

Сверху доносился плач скрипки. Я двинулся на ее звук по лестнице, ведущей на второй этаж. Хозяин, посекундно вздыхая, последовал за мной.

«Избу», небольшой зал-кабинет, сплошь покрывали резные деревянные панели. Под потолком, расчерченным балками, трепетало пламя свечей в двух массивных жирандолях. Под ними стоял единственный стол на двенадцать персон, накрытый шитой узорчатой русской скатертью и полотенцами-утирками в петухах, заставленный серебряными кубками и чашами, старинными штофами и лафитниками. В центре помещался серебряный жбан размером с ведро, на нем висел увесистый ковш. Все в этой комнате от пола до потолка было массивным, тяжелым, основательным — как в старину.

И компания из десяти человек ей соответствовала — такие же кряжистые, кондовые бородатые мужики с широкими плечами, в длинных сюртуках и сверкающих сапогах. Раскрасневшиеся, потные, осоловевшие после бессчетных пельменей ухари с диковатыми красным глазами. Матерые. И основательно нализавшиеся.

При моем появлении на пороге они сразу замолчали, хотя до этого, перекрикивая скрипку, подбадривали или посмеивались над своим товарищем, который, стоя ко мне спиной, ломал дурака с истинно купеческим размахом. С прямыми патлами ниже плеч, в шелковой косоворотке, он топтался на большом полусаженном подносе с выложенными аккуратными горками деликатесами вроде рябчиков, икры и прочих вкусностей, соединяя их с майонезом. Ноги в сапогах-бутылках медленно пританцовывали в такт тягучей мелодии, которую выводил невозмутимый скрипач, — то двигались с каблука на носок, то загребали, то притоптывали. Под ними чавкало, стреляло, лопалось, соединялось, превращая в кашу лежавшее на подносе.