Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

Возразить мне было нечего — он был прав. Мы могли купить лицензии, но мы не могли купить время. «Алюминиевая река» потечет не скоро. А война ждать не будет.

Значит, нужен эрзац. Замена. Что-то, что можно производить массово, дешево, без гигантских энергозатрат, но что будет легче и прочнее дерева.

Я смотрел на сверкающее крыло за иллюминатором и вспоминал свою «прошлую» жизнь, а именно — работу над беспилотниками. Там все было просто: матрица, углеткань, эпоксидная смола и пенопласт для сердечника. Легкое, прочное, как кость, «сэндвичевое» крыло. Углепластика здесь, в тридцать четвертом, конечно, нет и в помине. Но принцип-то физики не меняется!

— Александр Сергеевич, — я повернулся к Яковлеву, который вертел в руках кусок дюралевого профиля. — Металл — это хорошо. Это магистральный путь. Но мы с вами знаем наши сырьевые ресурсы. Алюминия нам не хватит еще лет пять, пока сибирские ГЭС не заработают. Нам нужна альтернатива. Дешевая, массовая, но технологичная.

Яковлев направлен:

— Дерево. Мы работаем с дельта-древесиной, пропитанной смолами. Тяжеловато, но прочно.

— Дерево — это хорошо, но это органика. Гниет, горит, набирает соблюдение. Я говорю о химии. О композитах.

Я взял лист бумаги и нарисовал схему «сэндвича».

— Представьте: два тонких листа фанеры или, скажем, текстолита. А между ними — легкий, пористый наполнитель. Жесткость конструкции вы указали в разы, а вес — копеечный.

— Наполнитель? — переспросил Артем Микоян. — Пробка? Бальса?

— Дорого и дефицитно, — отмел я. — Химия, товарищи! Есть такая ирма «Dow Chemical». Они экспериментируют с полимеризацией стирола. Получается легкая, вспененная масса. Полистирол. Если мы научимся делать его у себя, мы получим идеальный заполнитель для нервюр, для гаргротов, для жесткости элементов. Это же «воздух в упаковке»!

Яковлев смотрел на схему с интересом конструктора, увидев его изящное решение.

— А связующее? — спросил он. — Казеиновый клей грибок ест!

— И снова химия. Нам нужны фенолформальдегидные смолы. И стеклоткань.

— Стеклоткань? — удивился Артем. — ни разу не слышал.

— Именно. Как ни странно, из стекла можно вытягивать волокна и плести стеклоткань. Она не гниет, не горит, прочность на разрыв — бешеная. Если пропитать ее смолой… — я сделал паузу, позволяя им самостоятельно представить перспективу. — Мы получаем материал, из которого можно легко изготавливать очень легкие и прочные конструкции. Радиопрозрачные обтекатели для наших будущих радаров, зализы крыла любой формы, баки…

— Стеклоткань… Полистирол… — Бормотал Яковлев, изготовление пометки. — Это звучит как фантастика, Леонид Ильич. Где мы все это возьмем?

Я откинулся в кресле, глядя на плывущие под нами облака. В этом и была главная проблема.

— Купить…украсть — жестко сказал я. — Но вот в чем загвоздка, товарищи. Мы с вами за эти две недели галопом проскакали по верхушкам. Сняли сливки. Купили моторы, станки, самолет. Но технологии — это как айсберг — одна седьмая торчит наружу, а шесть седьмых — в темной воде.

Я обвел вручную салон, заваленный бумагой.

— Мы везем домой «железо». Но мы не интересуемся тысячами мелочей. Какую присадку они льют в масло для закалки? Какое отвердитель содержит лак? Как сделать изоляцию проводов, которые не трескаются на морозе? Как они варят этот полистирол? Именно в этих мелочах дьявол и кроется. Без них наши станки встанут, а самолеты рассыплются.

В моей голове сформировалась окончательная мысль, которую я вынашивал во время посещения завода «Харвестер».

— Кавалерийским наскоком мы книгу не возьмем, — резюмировал я. — Одну границу, пусть даже с твердыми полномочиями, мало. Можно было приехать на неделю и украсить культуру производства, которая складывалась полвека. Мы сейчас улетим, а они пойдут дальше. Завтра «Дэу Кемикл» придумает новый пластик, а «Юнион Карбайд» — новый сплав для резцов. И через год мы снова окажемся в хвосте, с устаревшими на поколение материалами и чертежами.

— Что вы предлагаете? — спросил Артем Микоян.

— Осаду. Планомерную, долгую, с подкопами и подкупами. Нам нужно создать здесь, в Штатах, постоянно действующую инженерно-разведывательную сеть. Не чиновников из «Амторга», которые торгуют пенькой и боятся лишний раз выйти из офиса, а грамотных технических специалистов.

Увлекшись, я начал загибать пальцы:

— Химики должны сидеть не в Нью-Йорке, а в Делавэре и Мичигане. Нам нужны «кроты» в лабораториях «Дэу Кемикл» и «Дюпон». Не в бухгалтерии, а у вытяжных шкафов и пробирок. Те, кто видит формулу катализатора и температурный режим реакции. Металлурги должны вращаться в Питтсбурге. Нам нужен промышленный пылесос, который будет годами высасывать отсюда технологии. По винтику, по формуле, по рецепту.

— Каганович удавится от валютных расходов на такую ораву, — криво усмехнулся Артем.

— Кагановича я надеюсь вывести за скобки, — холодно улыбнулся я. — А Сталина и других товарищей из Политбюро придется убеждать, что дешевле содержать десяток инженеров здесь, чем переплавлять в металлолом тысячи бракованных моторов дома. По возвращении в Нью-Йорк я займусь этим лично. У меня есть человек, который умеет копать глубоко.

Самолет начал снижение к Гудзону. Внизу показались небоскребы Манхэттена, но я смотрел на них уже не как турист, а как полководец, оценивающий ресурсы тыла противника, которые должны стать нашими ресурсами. Мы только начали.

Вернувшись в «Уолдорф-Асторию», я, даже не распаковав чемоданы, направился прямиком в апартаменты Кагановича. У меня на руках был черновик предварительного соглашения с Дугласом — бумага, которая должна была изменить советскую авиацию. Я был уверен, что убедю его. Цифры были на моей стороне, логика — тоже.

Михаила Моисеевича я застал в приподнятом настроении. Он стоял перед зеркалом в гостиной, пока портной-итальянец подгонял по своей грузной фигуре новый дорогой костюм.

— А, явился, летун! — он благодушно махнул рукой, едва не сбив портного. — Ну что, нагулялся по Калифорнии? Загорелся, я смотрю.

— Михаил Моисеевич, есть разговор. Срочная и государственная важность, — я вошел в комнату, стараясь не наступать на обрезки ткани.

— Ну, выкладывай свои трофеи. Только быстро, у меня голова раскалывается.

Не тратя времени даром, я тут же начал передавать ему на подпись папки с контрактами. Урок со «Студебеккером» был выучен назубок. В моей папке не было ни одного «контракта века» на миллион. Там лежали три десятка тонких, невзрачных договоров, каждый из которых по отдельности выглядел безобидной технической закупкой.

— Станки для шлифовки гильз, — монотонно произносил я. — Пятьдесят тысяч. Для ремонтных баз.

— Подписываем, — махнул рукой Каганович, и, не глядя, небрежно черкнул дорогим автоматическим пером.

— Оснастка для производства топливных насосов. Сорок тысяч.

— Давай.

— Лицензия на гидропрессы. Мелочевка для штамповки крыльев. Тридцать пять.

— Валяй.

Тактика «нарезки слона» работала безупречно. Каганович, утомленный вчерашним «культурным отдыхом», подписывал бумагу за бумагой, чувствуя себя великим хозяйственником, решающим судьбы индустрии, но не вникая в суть. Мы прошли «Харвестер», прошли «Мармон», проскочили химию и приборы.

Но когда я положил перед ним двадцатый лист — контракт с Дугласом на разработку DC-3, разбитый на этапы авансирования, — система дала сбой.

Каганович подписал, отбросил ручку и вдруг навалился грудью на стол, сгребая подписанные листы в кучу.

— Стоп, — буркнул он, и его маленькие глазки, только что сонные, вдруг стали колючими и подозрительными. — Погоди, Брежнев.

Он начал перебирать бумаги, брезгливо цепляя их двумя пальцами.

— Шлифовальные круги… Насосы… Резинки какие-то… Прессы…

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— А где самолеты, Леня?

— В смысле? — напрягся я.

— В прямом! — голос замнаркома начал набирать высоту. — Я тут подписываю чеки на сотни тысяч долларов народной валюты. Наверно, мы уже на второй миллион пошли. А что я вижу? Железки. Станки. Бумажки с чертежами. Где, мать твою, готовые самолеты⁈