Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael"

— И медведь, — добавил Рыжий, кивнув на содранную кору на стволе ели у самой воды. — Свежая метка и высоко. Здоровый, зараза.

— Медведь — это мясо и шкура, — сказал Волк. — Если с умом подойти.

— Медведь — это медведь, — возразил Бурилом. — С ним без ума лучше вообще не подходить. Но ты прав, зверья тут хватает. Голодать не будем.

Течение менялось. Я чувствовал через потесь, как струя начинает забирать влево, огибая что-то большое впереди. Глубина росла, и левый берег начал полниматься. Из пологого, заросшего становился крутым, каменистым.

— Скоро, — сказал я. — Смотрите правый берег.

Гнуса к тому времени сменили на весле. Рука у него разболелась, повязка набухла бурым. Бес молча ткнул его в плечо и кивнул на корму. Гнус поупирался для вида, но пересел и устроился рядом со мной, привалившись к борту.

Сидел тихо, что для Гнуса — плохой знак. Потом всё же не выдержал.

— Ярик, а ты чего такой задумчивый? Сидишь, молчишь, лицо каменное. О чём думаешь?

— Об Устье думаю.

— Об Устье? — Гнус оживился. — Это где вы с Бесом, Волком и Атаманом были? Вы ж мне рассказывали, как там местные вас чуть не прирезали.

— Рассказывали. Не чуть, а в полный рост пытались. Торгаши сдали нас местным, те и навалились. Мы тогда еле ушли.

— А ещё вы там Грека нашли. Которому ты секрет очистки отдал. Он что, действительно честный мужик? Среди торгашей?

— Честный. Я ему секрет, он мне грязную селитру, сколько унесём. Уговор был без обмана, и Грек не обманул. Если жив ещё — сидит в своей лавке и на нашем рецепте серебро считает.

— К чему ты это, Кормчий?

— К тому, Гнус, что горшки у нас кончились. Громовая смесь кончилась. Яму мы заложили, да толку от неё ждать год, а может два. А нам сырьё нужно прямо сейчас. Серу и селитру в лесу не сыщешь.

Волк на носу услышал разговор и повернул голову. Бес на банке тоже повернулся, и Бурилом, стоявший рядом с Волком, посмотрел на меня через всю палубу.

— Ты хочешь обратно в Устье сходить, Кормчий? — спросил Волк, прищурившись.

— Хочу. К Греку за сырьём. Он теперь на нашем секрете должен был подняться. Пора запас сделать впрок. Но не только за селитрой хочу сходить.

— А за чем ещё? — спросил Бурилом.

— За должком. Помнишь Хромого, Атаман? Мы тогда им только зубы обломали да сбежали. Я им долгов прощать не собираюсь. Если мы тут собираемся хозяевами жить, надо, чтоб на всей реке знали — кто на нас руку поднял, тот без руки остался.

Бес на банке дёрнул щекой. Он помнил Устье лучше всех, потому что вырос там. А ещё помнил, как уходили дворами и переулками, которые Бес знал с детства.

— Тогда нас четверо было, — сказал Бес, не оборачиваясь. — И мы бежали как крысы по сточной канаве.

— Тогда — четверо. Теперь полсотни в кольчугах и с самострелами. Другой разговор будет.

На палубе стало тихо. Мужики на вёслах услышали и зло улыбались. В их глазах читалось предвкушение, потому что я говорил не о налёте, а о воздаянии. Те, кто бежал, как крысы, вернутся волками, и тем, кто их гнал, мало не покажется.

Волк усмехнулся и ухмылка эта была красноречивее любых слов.

— Верно говоришь, Ярик. Я тогда тоже себе зарубку сделал, что вернусь обязательно. Значит и ты так думаешь, — он окинул взглядом ватагу. — Сходим и спросим за все.

— Сначала обоснуемся, — сказал Бурилом. Голос его был вкрадчивый, как всегда, когда Атаман думал на три шага вперёд. — Сначала стены, крыша, люди на месте. Ну а потом сходим в Устье, поговорим с торгашами. По-нашему поговорим.

— По-нашему — это как? — спросил Гнус.

— Ты узнаешь, — сказал Бурилом. — Когда время придёт.

— Не люблю, когда ты так говоришь, Атаман. Каждый раз, когда ты так говоришь, мне потом приходится в навозе ползать или под мертвяком лежать.

— Зато живой, — заметил Бес.

— Зато живой, — согласился Гнус. — Но однажды моё везение кончится, и тогда…

— Тогда Кормчий за тобой на тот свет сходит и обратно приволочёт, — оборвал Бес. — Он обещал, помнишь?

Гнус посмотрел на меня и заткнулся, ну а я широко улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Не дрейфь, друг. У нас дальняя дорога.

— Да я че, я ничего, — заулыбался он.

Русло петляло. Левый берег поднимался всё выше. Деревья цеплялись корнями за крутой склон. Течение забирало вправо, огибая берег.

— Вот она, — сказал я тихо.

Мужики подняли головы.

Река делала крутой изгиб, почти петлю. Внутри петли вздымался высокий, обрывистый берег, с отвесными берегами, поросшими сверху лесом. Мыс выдавался в реку, как нос огромного корабля. Снизу, с воды, он казался неприступным — саженей десять отвесной стены, а наверху сосны и небо.

Бурилом поднялся на носу и долго смотрел на эту стену.

— Ну ни хрена ж себе, — сказал он наконец.

«Навь» обогнула мыс по широкой дуге. Я вёл её Даром вдоль обрыва, щупая дно. Здесь было глубоко, чисто, ни камня, ни коряги. Течение у подножия стены шло ровное и сильное. Любой корабль пройдёт прямо под этим обрывом, как под крепостной стеной. Деться ему будет некуда — река прижимает к отвесному берегу.

Волк смотрел на обрыв снизу вверх и молчал. По тому, как он щурится и поглаживает ложе самострела, я понял, что он уже прикидывает расстояние, сколько стрелков можно поставить наверху и сколько людей они положат, прежде чем кто-нибудь сообразит, откуда бьют.

— Хороший берег, — сказал он наконец.

Обрыв тянулся долго. Потом высота начала понижаться и стена постепенно превратилась в крутой склон, а потом в пологий, заросший ельником. Наконец берег опустился к воде, и перед нами открылась тихая заводь с песчаным дном, защищённая от течения самим мысом.

— Вот тут и причалим, — сказал Бурилом с носа. — Хорошая бухточка. «Навь» тут как за стеной стоять будет.

Нос мягко въехал в песок. Мужики попрыгали на берег, разминая затёкшие ноги. Бурилом сразу двинулся вверх по берегу, туда, откуда начинался мыс.

Наверх поднимались через лес. Земля здесь была мягкая и пружинила под ногами. От неё пахло прелым листом и грибами. Звериных троп было много. Местная живность протоптала здесь целые дорожки

— Зверья тут, как люда на ярмарке, — заметил Волк, разглядывая свежий след лося на тропе.

— Охота будет знатная, — кивнул Бурилом. — Доброе место.

— Ярик наш, как орёл. Мы пока тут по сторонам глазели он и место присмотрел, — протянул Гнус, который плёлся позади, прижимая перевязанную руку к груди.

— Ярик хочет хорошо жить и не иметь под боком всяких жадных князей с их мытарями, — ответил я в шутку.

Волк, шедший первым, уже оценивал перешеек по-своему.

— Тут ров прокопать от края до края, — сказал он Бурилому, — поставить частокол, и с этой стороны мыс не взять. Лес валим, из него же стену рубим. Перешеек узкий, много леса не нужно.

— Дело говоришь, — Бурилом кивнул. — А с воды надо лазы посмотреть.

— Да там кошка не залезет. Слишком круто.

— Кошка не залезет, — согласился Бурилом. — А человек?

— Если найдёт, где лезть, — получит камень на голову. Нам наверху только дозор поставить, и любого, кто на стену полезет, снимем ещё на середине.

Наконец, мы вышли на мыс и я улыбнулся — мы нашли то что нужно.

Ровное и широкое плато лежало перед нами, заросшее высокой травой, в которой проглядывала чёрная жирная земля. Редкие сосны стояли по краям и между ними было столько места, что хватило бы на десятки изб с огородами и выгонами. Направо плато обрывалось той самой стеной, которую мы видели снизу, с воды, и за обрывом блестела река.

А прямо перед нами, из-под замшелого валуна, бил родник. Вода шла по камню тонкой прозрачной струёй, собиралась в неглубокую чашу, выбитую в глине и из чаши ручейком уходила вниз, к реке.

Рыжий подошёл к роднику, присел, набрал воды в ладони и попил. Посмотрел на меня и кивнул.

Бурилом стоял на краю плато и медленно поворачивался, оглядывая всё вокруг. Долго оглядывал, не торопясь, прикидывал как мы тут селиться будем.