День Советского Сурка (СИ) - Хлебов Адам

У неё красивое лицо — мягкое, но в то же время с чёткими скулами.

Глаза блестят от слёз, и в них столько боли, что я невольно задерживаю на ней взгляд. Я перевожу взгляд чуть ниже — и на мгновение теряю себя.

Шея, ключицы, белая блузка, которая облегает грудь. Талия узкая, бёдра — плавные, женственные линии.

Пипец, какая привлекательная!

Она ловит мой взгляд, и на секунду я чувствую себя неловко. Может, стоит подойти, спросить, что случилось, предложить помощь.

Но я отворачиваюсь, смотрю в окно, в чернеющую темноту тоннеля.

На сегодня с меня хватит приключений. Тем более, что моя физиономия не в лучшей форме после того, как меня отдубасили качки.

Шатов что-то лопочет.

Я плохо слышу его голос сквозь шум движущегося поезда.

В тоннеле вагон раскачивается из стороны в сторону.

Сквозь открытые форточки доносится оглушающий свист, режущий барабанные перепонки, словно кто-то выдаёт по нескольку громких нот на свирели или флейте.

Половину слов Шатова я по-просту не разбираю.

Но потом до меня доходит — он рассказывает о рок-музыке.

У моего знакомого бредовые идеи.

О том, что перестройка и гласность — это шанс на светлое будущее, но старшее поколение всё ещё боится, а молодёжи уже всё равно.

О том, что комсомол, партия, карьерные лестницы — всё это ложь, а правда — в музыке. Он говорит так, как будто читает лекцию.

— Понимаешь, — говорит он, — они боятся рок-музыки, потому что она говорит правду. Она о свободе. Она о том, что можно быть собой, а не тем, кем тебе приказали быть.

Млять, что за труха у него в голове?

Набитый опилками, как Винни-Пух, Шатов монотонно бубнит про то, что он видит, чувствует, что рок станет новой религией Советского Союза.

В Бога уже почти никто не верит, в коммунизм и коммунистическую партию тоже, а рок несёт новые смыслы.

Он продолжает, а я слушаю его и понимаю, что он ужасный зануда.

Он говорит о музыке, о Цое и Кинчеве как о пророках, о кассетах и магнитофонах как о священных артефактах.

Он меня бесит. Мне деньги нужны, а не идиотские размышления про барабаны и гитары.

— Умрёт твой Цой! — зло сообщаю Шатову, когда вагон стоит на перроне и мы можем слышать друг друга.

— Как это умрёт?

— Вот так! Разобьётся на машине!

— Когда? — у Шатова глаза лезут на лоб, ему трудно переварить услышанное.

Пытаюсь вспомнить, кажется, в 90-м году.

— Года через три примерно.

— Не может быть! — Шатов явно расстроен. — Откуда ты знаешь? Ты не можешь знать, что будет через три года.

— Могу…

Я понимаю, что сболтнул лишнего, но объяснять ему, что я из будущего, себе дороже.

— Как у тебя с учебой? — спрашиваю я его, чтобы сменить тему.

Он таращится на меня.

— Учёба? — переспрашивает он. — Ты о чём? Учёба же в сентябре. Зачем о ней сейчас думать?

Я киваю.

Девушка с платком уже успокоилась и проходит к выходу. Блин, очень хороша. Если бы не Шатов и его долг, я бы с ней познакомился.

Мы втроём выходим на станции «Арбатская». Шатов идёт рядом, продолжая говорить о чём-то своём, но я почти не слушаю его.

Ласкаю взглядом стройный стан незнакомки, ушедшей вперёд.

Когда мы выходим на Старый Арбат, я окончательно теряю её из виду.

Теперь я иду и думаю о том, как заработать денег. Здесь просто море возможностей!

Денежка мне нужна для того, чтобы поскорее расплатиться с официанткой в гостинице, отдать долг Шатову, ну и свалить от него и его дурацких идей.

Желательно сегодня.

Когда мы идём по пешеходному Арбату, я смотрю и не узнаю его.

Не тот Арбат, который я помню в будущем — причёсанный, дорогой, с подсветкой и брусчаткой.

Здесь всё по-другому. Немного грязновато, нелепо — и при этом по-своему мило и душевно.

Много обветшавших и заколоченных зданий. Везде происходит бойкая торговля со столиков.

В начале улицы, прямо у ресторана «Прага», на брусчатке сидят трое панков.

Ирокезы на головах, цепи, нашивки, кожаные жилеты. Они лениво переговариваются между собой, иногда смотрят на прохожих с вызовом, но никто не обращает на них внимания.

В толпе много иностранцев. Западные туристы.

Их видно сразу — по одежде и манере держаться. Они отличаются от нас во всём: в походке, в выражении лица, по тому, как они держат руки в карманах.

Мозг сам, без моей воли, выхватывает их из общей массы и помечает туристов.

Впрочем, ни благоговения, ни интереса я к ним не чувствую.

Наоборот, ловлю себя на том, что они вызывают у меня лёгкое раздражение. Слишком нарядные, слишком сытые, слишком довольные. Одним словом, слишком нездешние.

Один из панков — высокий, худой, с цепочкой из скрепок — вертит в руках пачку сигарет «Ява».

Две девушки, проходя мимо, решаются подойти. Одна из них, с короткой стрижкой, улыбается и просит закурить.

Панк смотрит на неё, потом на свою пачку, потом отвечает так, что его слышит половина улицы:

— Был папирос, да и тот прирос.

Дружки его мерзко смеются.

Девушки отворачиваются, уходят быстрее, не оборачиваясь.

Идём дальше. Переполненная. Рядом с ней валяется вафельный стаканчик — фруктовое мороженое растаяло и потекло по брусчатке.

Видимо, кому-то показалось невкусным.

Дальше — галерея шаржистов. Прямо на тротуаре мольберты, художники сидят на раскладных стульчиках, предлагают прохожим нарисовать карикатуру за несколько рублей.

Один из них уже рисует, с улыбкой, глядя на свою модель — мужчину в кепке, который сидит на стуле и пытается сохранять серьёзное лицо.

Книжные развалы чередуются с лотками с матрёшками, значками, продаются шапки-ушанки, тельняшки. Шумно. Многолюдно.

И тут слышу — звуки музыки, которые постепенно нарастают откуда-то сбоку.

Она ритмичная, монотонная одновременно. Я поворачиваю голову. Теперь вижу их.

Шествие кришнаитов. Человек десять, все в оранжевых одеждах — длинные просторные облачения, похожие на рясы, головы выбриты, у некоторых крошечные хвостики на затылке.

Они движутся вдоль Арбата лёгкой трусцой, почти танцуя на бегу, и лица у них светятся какой-то странной, восторженной улыбкой.

Впереди колонны — высокий парень чуть старше меня возрастом, с мощным торсом, его лицо покрыто капельками пота, но он улыбается во весь рот.

Он бьёт в двусторонний барабан — что-то вроде небольшого бочонка, подвешенного на ремне через плечо.

Стучит то по правой, то по левой стороне, и звук разносится по улице.

Сразу за ним — женщина с бронзовыми тарелочками в руках. Она ударяет ими друг о друга в такт барабану, издавая звонкий, острый звук, который пронзает воздух.

Остальные кришнаиты идут следом, хлопают в ладоши и громко поют:

— Харе Кришна, Харе Кришна, Кришна Кришна, Харе Харе…

Мы с Шатовым пропускаем людей в оранжевых одеждах мимо себя.

Один из карикатуристов хватает меня за рукав.

— Молодой человек, не желаете дружеский шарж? — спрашивает он с улыбкой, показывая на свои работы, развешанные на верёвке.

Там узнаваемые лица — советские знаменитости, актёры, политики, нарисованные в стиле карикатурных шаржей.

Я смотрю на рисунки, потом на него. Он чувствует моё сомнение и сразу предлагает:

— Садитесь, это всего пятнадцать минут и совершенно не дорого!

— Не дорого — это сколько? — интересуюсь я.

— Всего пятнадцать рублей! По рублю за минуту, разве это дорого?

— Это очень дорого, папаша, — отвечаю я художнику-коммерсанту.

— Тогда давайте за десять, — не сдаётся он.

— Нет, спасибо.

— Пять!

Я машу рукой, и мы с Шатовым двигаемся дальше.

В уме я прикидываю: средняя зарплата по стране — насколько я помню, рублей сто тридцать, что-то около того.

Рубль в минуту — шестьдесят рублей в час. За два часа работы — сто двадцать.

Он получает почти месячную зарплату. Недурно. Может, научиться рисовать карикатуры?

Конечно, он загружен не каждую минуту, но, скорее всего, пять-шесть карикатур за день нарисовать умудряется.