— Отстаньте от него.
Качки переглядываются. Потом лысый ухмыляется, и они оба разворачиваются ко мне и подходят ближе.
— Ну, давай, вали, заступник, — говорит он, толкая меня в плечо.
Я не успеваю ответить.
Первый из них хватает меня за рубашку, второй замахивается. Я пытаюсь увернуться, но лысый быстрее.
Удар приходится прямо в губы, и я падаю на асфальт, больно стукаясь локтем.
Теперь они оба меня мутузят.
Сжимаю голову руками, подгибаю колени. Они бьют ногами — по рукам, по бокам, по спине.
Я краем глаза замечаю, как парень в джинсовой жилетке, вместо того чтобы помочь мне, разворачивается и бежит в сторону метро.
Вот говноед!
Он бежит быстро — несмотря на свой высокий рост и широкую кость, продирается сквозь толпу, не оглядываясь.
А я остаюсь один против двоих. Некоторые люди замедляют шаг, разглядывая меня, лежащего на земле, но никто не хочет связываться с качками.
Где-то рядом слышен старушечий голос:
— Милиция! Милиция!
Это кричит та самая старуха, которая обозвала жертву качков лахудрой.
Ни хрена себе, получается, что она осталась досмотреть, как качки замордуют «рокера»?
После окрика эти тупые ублюдки перестают меня избивать, переглядываются.
Лысый ещё раз бьёт меня ногой в бок и сплёвывает:
— Ещё раз здесь увижу — убью.
— Пошёл ты! Ублюдок! — отвечаю ему и всё ещё лежу на асфальте, в ожидании удара.
Но они разворачиваются и уходят быстрым шагом, растворяясь в толпе.
Чувствую боль в рёбрах, в руках, в спине. Губы саднит, во рту вкус железа.
Мимо проходят люди — кто-то отворачивается, кто-то смотрит с любопытством, но никто не останавливается.
Я приподнимаю голову. Смотрю в сторону метро. Там, в толпе, за стеклянными дверями мелькает джинсовая жилетка со значками.
Кажется, он хочет выйти обратно на улицу, идя «против шерсти».
Ему никак не удаётся протиснуться сквозь плотную толпу, направляющуюся с улицы в вестибюль станции.
Медленно поднимаюсь на ноги. В груди — тупая боль, висок и щека поцарапаны и саднят.
Конечно же моя одежда испачкана.
Жилетка наконец-то находит небольшой пробел в движении людей и выбирается на улицу.
Патлатый парень вроде как спешит мне на помощь.
Отряхиваю штаны, в голове — одна мысль: «Спасибо, дружок. Но уже поздно, раньше надо было бежать мне помогать».
Ищу глазами того, кто мог бы быть похож на Шатова, кто ищет меня.
Люди, видя, что я оклемался, возвращаются к своему привычному движению. Такой мелкой дракой этот великий город не удивишь.
Отхожу в сторонку, присаживаюсь на бордюр и ощупываю губу. На пальцах немного крови.
Вдруг слышу голос рядом:
— А чо ты сразу со мной не сбежал?
Поднимаю глаза… Мать сурка!
Рядом стоит патлатый. Длинные тёмные волосы падают на лицо, он постоянно их откидывает резким движением головы.
На выбеленной и потёртой джинсовой безрукавке, которую называют варёнкой, нашивки и значки разных советских рок-групп: «Кино», «Аквариум», «Алиса» и флаг ГДР.
От его вопроса меня берёт оторопь.
— В каком смысле, чего сразу не сбежал? Ты издеваешься?
— Нет, ну правда, чего ты не сбежал?
Ни хрена себе нахальство. Мне только что отрихтовали рёбра, а он имеет наглость меня в чём-то упрекать?
— Ну вообще-то я за тебя впрягся.
Он хмурится, силясь понять значение последнего слова.
— Я дурак, полез тебя защищать, они меня повалили и хрен знает чем отделали ногами, поэтому я никак не мог «сбежать» при всём желании.
Он виновато извиняется.
— Ты прости, — бормочет он. — Ты же видел, какие они были здоровые? Я же не умею драться. Ты же знаешь.
Так, минуточку, что значит «ты же знаешь»?
Я молчу несколько секунд, переваривая услышанное. А не тот ли это Шатов? Решаю проверить свою догадку:
— Ты Иван Шатов?
Он смотрит на меня в упор, при этом удивлённо приподнимает брови.
— Ты что, вчера перепил? Плохо помнишь?
— Что-то типа того, — говорю я и перехожу к делу, — Шатов, а у тебя деньги есть?
Теперь уже Шатов таращится на меня. Выражение лица у него становится таким, будто я говорю на марсианском языке.
— Что значит «деньги есть»? — переспрашивает он.
Кажется, он туповат. Даже хуже, чем тот Николай с нахмуренной Мариной.
Я вздыхаю и формулирую проще:
— Деньги. Рубли. Есть? Одолжи мне рублей десять.
Шатов смотрит на меня с искренним удивлением.
Он молчит несколько секунд, потом разводит руками:
— Нет, мне кажется, ты точно перепил. Я же приехал, чтобы забрать долг.
— Долг? — переспрашиваю я, пытаясь понять, о чём он говорит. — Какой ещё долг?
Шатов смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением.
— Ты издеваешься? — говорит он. — Ты обещал мне, что сегодня вернешь десятку, которую занимал у меня раньше.
Так стоп. Реальность стала поворачиваться ко мне другим боком.
У меня не просто нет денег, я ещё и в минусе?
Похоже, что предыдущий владелец этого тела был ещё тем раздолбаем.
И сейчас мне нужно разгребать его косяки.
— Лех, — продолжает Шатов, подходя ближе, — мне деньги нужны. Мать сказала, что больше до конца месяца ничего не пришлёт. Мне хлеб купить не на что, я со вчерашнего дня не ел.
Здравствуйте, приехали. Я провожу рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями.
Что мы имеем? Школу за плечами, диплом о высшем образовании, опыт работы мастером по строительству мостов.
Последнее можно смело отбросить — в Советском Союзе восемнадцатилетнего пацана никто не поставит мастером.
Первые два пункта — школу и строительный университет — тоже можно отбросить, потому что деньги нужны сегодня, чем быстрее, тем лучше.
Во-первых, нужно расплатиться в ресторане, во-вторых, с этим трусливым почитателем советского рока.
И тут меня осеняет гениальная идея.
— Слушай, — говорю я, глядя на Шатова, — ты любишь рок?
Он удивлённо поднимает брови.
— Ну да, ты же знаешь.
— Ты петь умеешь?
— Ну да. Немного умею. Странный вопрос.
— Есть хоть какие-то деньги?
Шатов колеблется, потом протягивает ладонь. На ней лежат несколько медных монет.
— Десять копеек, — говорит он виновато, — это всё, что есть…
Я резким движением отбиваю его ладонь снизу вверх, перехватываю монетку.
— Поехали, — говорю я.
— Куда? — настороженно спрашивает он.
— Увидишь!
Мы подходят к автомату. Размениваю монетку на два пятачка.
Потом подхожу к турникету, засовываю одну монетку в прорезь приёмника, вторую отдаю Шатову.
Резиновые клыки разъезжаются в стороны.
Московский спрут, раскинувший свои щупальца глубоко под землёй под великим городом, впускает нас в своё чрево.
Я знаю, как легко заработать 26 июля 1987 года
Глава 5
Сукины дети Арбата
Мы спускаемся вниз. На платформе ощущается высокая влажность.
Гул московского метро, который ни с чем не спутать, нарастает — сначала далёкий, потом он слышен всё ближе и ближе.
Поезд прибывает на платформу и тормозит с протяжным нисходящим завыванием.
«Уууу-ууу-уу-у»
Когда поезд останавливается, двери с шипением и стуком открываются.
Внутри вагона тусклый свет, исходящий из плафонов, похожих на перевёрнутую женскую шляпку. Кожаные сиденья вдоль стен заняты.
Много свободных мест. Народу в поезде не много. Я прохожу в середину вагона, Шатов плетётся за мной.
— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Фрунзенская».
Поезд трогается, снова появляется монотонный гул по нарастающей.
Я поднимаю глаза и вижу её.
Она стоит у двери, держится за поручень. Девушка лет двадцати, со светлыmi вьющимися волосами и большими голубыми глазами.
В руках — носовой платок, она то и дело прижимает его к уголкам глаз.
Слёзы катятся по лицу, она пытается их сдерживать, но не может.
