Вспоминаю, что мой счёт в ресторане гостиницы составил меньше двух рублей. Настроение снова улучшается.
Думаю, что на еду я здесь смогу заработать.
Вдруг чуть впереди кто-то переворачивает лоток с матрёшками. Спорят и ссорятся два продавца.
— Ты что делаешь, баран! — кричит один, высокий, с красным лицом.
— Это был мой клиент! Мы же с утра договорились держать цену и не дешевить! Какого хрена ты этому американцу полтос уступил? — отвечает второй, коренастый, с короткой стрижкой.
— Надо и уступил! Тут все клиенты общие! Хотел бы продать, продавал бы, он возле тебя целых десять минут тёрся. Я разве виноват, что он ко мне перешёл?
Тот, чей прилавок был опрокинут, пытается вернуть упавший столик в исходное положение и снова выставить на них товар, но его оппонент пинает повторно стол ногой, и матрёшки разлетаются по брусчатке.
Вокруг потихоньку собирается толпа зевак, желающих досмотреть, чем кончится дело.
— Пошли, Шатов, не будем терять время, — я слегка подталкиваю своего спутника вперёд, лишая его удовольствия от созерцания этого дурацкого эпизода.
Мы проходим мимо подворотни, из которой несёт мочой.
— Фу, мля, ну и духан, — констатирую я, стараясь проскочить это место как можно скорее. Шатов молча вышагивает за мной.
Вдруг он ни с того ни с сего ускоряет шаг и сообщает:
— Лех, ты иди, я тебя догоню.
Он смотрит в сторону, где у одного из лотков стоит компания металлистов — несколько парней в кожаных куртках и джинсовых жилетках, с длинными волосами и нашивками на спинах.
Шатов чуть ли не бегом направляется к ним.
Я хватаю его за руку и останавливаю.
— Стой! Куда? Мы сюда не просто так пришли. А кто будет работать?
— Кто будет работать? — тупо переспрашивает Шатов, удивлённо хлопая глазами.
— Как кто? Ты, конечно!
— Я буду работать? А ты что будешь делать?
Мне кажется, ему не очень нравится идея работать. Но придётся постараться, чтобы вернуть свою десятку.
— А я… Я буду твоим продюсером, — уверенно говорю я.
Шатов хлопает глазами. Он явно в ступоре.
— Что значит «продюсер»?
Я сам не силён в шоу-бизнесе, чтобы сейчас объяснять Шатову смысл термина.
— Ну, пусть не продюсер. Импресарио! Не важно. Пошли, сначала заработаем денег, а потом иди к своим друзьям, они никуда не денутся.
— А что надо делать? — наконец спрашивает он, с опаской поглядывая то на меня, то в сторону своих друзей-металлистов.
Боится упустить.
— Как что? Петь! Я же у тебя спрашивал, ты петь умеешь. Ты сказал, что да.
— А-а-а-а. Я тогда не понял, — говорит Шатов, почёсывая затылок. — Ну я не то чтобы умею петь. Просто знаю мотив и слова.
— Это и называется петь.
— Где я должен петь?
Как же он меня бесит!
— Ты правда дурак или прикидываешься? Здесь, на Арбате, конечно.
Шатов смотрит на меня так, будто я предложил ему выйти на сцену Большого театра.
— А, нееее, — говорит он, отступая на шаг. — Я не могу. Я тебя не так понял. Я не умею на публику.
— Тут не важно уметь! — почти кричу я. — Споешь как-нибудь. Твою десятку отработаем за пару часов! А всё, что сверху, — пополам.
Шатов хмурится, снова опускает взгляд в землю.
— Я петь не буду. Извини.
Он разворачивается и почти бежит к компании металлистов, даже не оглядываясь.
Я остаюсь стоять на месте, провожая его взглядом. Мой план разваливается на глазах.
Этот трус, этот недотёпа, этот зануда, который только что рассуждал о рок-музыке как о религии, — он просто сбежал при первой же возможности это доказать.
Я смотрю на прохожих, и внутри что-то щёлкает.
На хрен я вообще полез его защищать? Сделал бы лицо «я вас не знаю».
Мой долг из одиннадцать рублей пятидесяти шести копеек был бы на десять рублей меньше.
Я зол и на себя, и на Шатова, и на весь этот грёбаный мир одновременно.
— Ладно, — говорю я себе, — я сейчас сам спою. Ты ещё охренеешь, Шатов.
Я сжимаю зубы, выдыхаю и делаю шаг вперёд, в самую гущу арбатской толпы.
Передо мной Арбат. Гудит, смеётся, дышит. А я стою и пытаюсь понять, могу ли я вообще спеть. В голове пустота — ни одной мелодии, ни одного текста.
Только обрывки чужих песен, которые я слышал по радио, в машине, в наушниках, но никогда не запоминал. Я не певец, я тоже, как и Шатов, никогда не пел на публику.
Сосредоточься, Кириллов!
Одна песня всплывает в памяти. Откуда-то из глубин, из глубин подсознания появляются мотив и слова «Знаешь ли ты» — песни певицы Максим.
Я помню её наизусть от начала до конца.
И почему-то сейчас, в этой толпе, на Арбате, я мысленно вижу лицо той девушки из метро — её мокрые глаза, её платок, её силуэт.
Она похожа на Максим, только намного моложе, красивее и фигуристее.
Выбора нет. Других песен я не знаю.
Я выхожу на середину улицы, на брусчатку, и встаю. Мимо меня идут люди, никто не обращает на меня внимания.
Я делаю глубокий вдох, считаю про себя: 1, 2, 3, 4 — и собираюсь начать петь.
Но голос не слушается меня.
Из горла вырывается только хрип. Я открываю рот, но голос застревает где-то в груди.
Люди проходят мимо, кто-то бросает быстрый взгляд, кто-то улыбается, но никто не останавливается.
Чувствую себя идиотом.
Я сжимаю кулаки и снова пытаюсь петь. Ничего не выходит.
Нужно распеться. Нахожу небольшую арку, за которой видно маленький дворик.
Захожу туда, останавливаюсь в центре, закрываю глаза.
Представляю ту девушку из метро, бегущую мне навстречу в полупрозрачном белом хитоне.
Я набираю воздуха в грудь и во весь голос пою гимн этой неземной красоте.
И вот в моём воображении мы уже поём вместе:
— Знаешь ли ты, знаешь ли ты, вдоль ночных дорог, шла босиком, не жалея ног…
— Сердце его теперь в твоих руках, не потеряй его и не сломай…
Я слышу себя. У меня здорово получается.
Я набираю воздух, продолжаю, чувствуя, как в груди рождается звук.
Я почти верю, что люди на Арбате будут останавливаться и плакать, слушая моё пение и слова…
— Чтоб не нести вдоль ночных дорог…
Но не успеваю я допеть эту строчку, потому что меня прерывает мужской крик с верхнего этажа:
— Да вы заебали! Чтобы вы сгорели уже на хрен с этим Арбатом!
А следом через секунду на меня обрушивается поток ледяной воды.
Я зажмуриваюсь, втягиваю голову в плечи, не совсем понимая, что происходит.
Я выхожу из подворотни, проклиная всё на свете, толкая прохожих. С меня ручьём течёт вода.
Мне неприятно, мокро и обидно.
Но я всё же решаю попробовать ещё раз.
Нахожу себе место и набираю воздуха в грудь, но тучная женщина средних лет останавливается, раскладывает прямо рядом со мной складной стул, достаёт аккордеон из футляра и недобро зыркает на меня.
— Шагай, давай! Это мое место!
Глава 6
Три батона
— В каком смысле «моё место»? — спрашиваю я, вынужденный защищаться. — Вы что, прикупили здесь квадратный метр брусчатки или землю?
— Ты что тут мне умничаешь? — говорит она, поднимая одну из бровей. — Сказала — моё место! Я сейчас на аккордеоне играть и петь буду, а ты проваливай отсюда, сопляк!
Я чуть не теряю дар речи от такой наглости.
— Не уйду, — отвечаю я. — Сама вали! Я сейчас сам тут петь буду.
— Ну-ну, — ехидно улыбается гармонистка, — спой, светик, не стыдись…
Я набираю воздуха в грудь.
Как только я выдаю первое слово первого куплета, она разводит меха аккордеона левой рукой, зажимая кнопки так, что звучит громкая дисгармоничная какофония.
Я пробую ещё раз — всё повторяется.
В общем, ознакомить уважаемую арбатскую публику с бессмертным шедевром Максим в июльский воскресный день 1987 года мне не удалось.
