А ничего так столик, солидный, похожий на ленинское рабочее место в Кремле. На нем стояла старинного вида настольная лампа, тут же было и одно из кресел.
– Обшарпанный он какой‑то, – критично произнес я.
– Что вы такое говорите? Настоящий антиквариат! – горячо возразила хозяйка.
– Я бы назвал это старьем, – тут же охаял я будущее приобретение, и с нарочитой небрежностью спросил, – А еще что‑нибудь продаете?
– Не знаю, – задумалась хозяйка, – Разве что вот кресло, есть еще второе. Потом могу обеденный стол предложить и стулья, десять штук, в очень хорошем состоянии. Пару книжных шкафов еще есть.
– Знаете, мне ведь не себе, это для тестя. Я бы взял по частям. Сначала письменный стол и оба кресла. Если же тесть одобрит, то заберем и остальное. Как вам? – я изо всех сил давил на собеседницу, чувствуя, как под черепную коробку вонзается стальная спица боли.
– Сколько дадите? – с интонациями профессиональной торговки мебелями спросила женщина.
– Ну… «готов не поскупиться и заплатить сколько угодно. Хоть двадцать рублей» [3], – произнес я, наблюдая, как лицо хозяйки наливается праведным возмущением.
«Как бы она меня не прибила чем‑нибудь», пришла мысль. А и правда, зашибет еще.
* * *
[1] речь о двухсерийной новогодней комедии «Чародеи», снятой режиссером Константином Бромбергом по сценарию братьев Стругацких в 1982 году на Одесской киностудии
[2] о реальном качестве грузинского и армянского автопрома можно прочитать здесь https://author.today/reader/430453/4137341, а о другой продукции в двух следующих главах 8 и 9 книги «Черные дыры советской экономики» https://author.today/work/430453
[3] ГГ не может не удержаться, чтобы не процитировать речь отца Федора, решившего сторговать гарнитур генеральши Поповой из 12 превосходных гамбсовских стульев у инженера Брунса, тот самый, «в котором, надо признаться, ни черта нет» (роман «Двенадцать стульев» И. Ильфа и Е. Петрова)
Глава 18
По стопам отца Федора
– Что‑о? Двадцать рублей за прекрасный гарнитур? – лицо хозяйки от возмущения даже покраснело.
– А сколько вы хотите? – задал я вопрос тоном еврея из анекдотов.
– Мебель я вам продам за двести пятьдесят рублей, не меньше! – отрезала женщина.
– Это за письменный стол и два кресла? – я решил уточнить.
– Да!
Признаться, сам не пойму, зачем вообще я завел речь про письменный стол. Может, чтобы отвлечь внимание от кресел? А то подозрительно слишком – пришел незнамо откуда человек и настойчиво предлагает купить именно кресла. Со столом как‑то более функционально, тем более хороший стол действительно сложно найти, а мода на ретро сейчас на пике находится. Мебельная старина тоже любителей имеет немало, хотя народ предпочитает дореволюционные изделия. А вообще народ по деревням напропалую скупает предметы старины: иконы, сундуки, даже заброшенные за ненадобностью древние прялки.
Самовары тоже пользуются спросом, правда, используют их в основном как декор. Как нынче горожанину в квартире растопить настоящий самовар на угле или дровах? На балконе, разве что, да и то очень легко пожар устроить. В старинных домах еще можно там печи есть и специальные каналы, чтобы трубу самоварную вставлять. Иначе‑то всю кухню продымишь.
Но 250 – в любом случае дорого, меня просто не поймут, если не стану торговаться. Сбить до 150 – это вряд ли, но вот до 200 надо постараться.
В общем, начал я понемногу, по червончику набавлять. Хозяйка кремень – 250 и точка. Вот же, я реально сейчас на отца Федора из фильма «Двенадцать стульев» похожу, осталось только жалобно покричать «матушка, назначьте же цену» и пинджак с карманами даром предлагать [1]. Хорошо хоть инженера Брунса в окрестностях не видно и собаки нет, а то бы точно ее со мной разобраться выпустили.
Назначьте же цену! Кадр из кинофильма Л. Гайдая «12 стульев»
Наконец я до двухсот добрался и завопил с досады:
– Ну, дорого это – 250! Давайте тогда только кресла возьму за сто!
Хозяйка погрузилась в размышления:
– А почему кресла, а не стол?
– Да потому что кресла можно поставить сами по себе, а для такого стола современный стул не подойдет, надо что‑то аутентичное, – буркнул я.
Нет, я понимаю, что веду себя по‑свински, я бы даже был не прочь поделить деньги пополам. Вот только не уверен я, что хозяйка согласится на такую дележку. Заявит, что это ее имущество. Но это бы ладно, хуже другое – всплывет, что я знал о кладе. Сразу возникнет вопрос – откуда сведения и не знаю ли я еще что‑то такое же выгодное. И тут уже кому информация попадет – органам или криминалу. И еще неизвестно, что хуже. Но и те и те колоть будут жестко. На стороне первых профессионализм, у вторых же жестокость и полное пренебрежение к моему будущему здоровью и жизни. Отрежут пальчики и запою я соловьем. Так что, как бы мне не хотелось полюбовно разойтись, но рисковать я не буду, а потому продолжу торговаться.
Хозяйка мебелей сообразила, что часть сделки срывается. Судя по ее виду, ценностью старое имущество она совершенно не считала и рада была избавиться от этого старья. Тем не менее она была настроена выжать все возможное из подвернувшегося случая.
– Ладно, – сказала она, – Двести двадцать и это окончательная цена.
Я помолчал, делая вид, что обдумываю предложение, наконец, горько вздохнул.
– Хорошо, – потом добавил, – По рукам.
– Тогда попрошу деньги и забирайте мебель.
– Нет, так не пойдет, – запротестовал я, – Я же даже не знал, что вы будете дома. Что я – больной, вечером по Москве разгуливать с такими деньгами? И как я вывезу на ночь глядя стол? Он же тяжеленный, да и кресла не легкие. Еще мне нужно машину найти. Давайте так – я договорюсь в течение трех‑четырех дней о транспорте, потом зайду или позвоню вам, чтобы согласовать день. Тогда сразу забираю вещи и расплачиваюсь.
Пришлось еще поспорить. Хозяйке такой алгоритм не особо понравился, потом она начала требовать залог. Я в свою очередь согласился на десять рублей, но, если мне выпишут расписку. В общем, взаимное недоверие обе договаривающиеся стороны продемонстрировали в полной мере.
В конце концов, хозяйка согласилась дать мне номер телефона. Сошлись на том, что я завтра вечером позвоню ей, подтвердив покупку, а еще через день или два сообщу, когда смогу подъехать за предметами обстановки. Кончилось тем, что пришлось согласиться на 230 рублей с дополнительной десяткой «за беспокойство».
Намеком на то, что мне пора бы и удалиться, я пренебрег, ненавязчиво поинтересовавшись, не продает ли хозяйка еще что‑нибудь. Хозяйка оказалась не против сбыть старую настольную лампу. Еще на продажу она предложила очень неплохое бюро с множеством шкафчиков и кухонный буфет. Ох, я именно такой и хочу.
Сразу вспомнилось, как в прошлой жизни я упустил именно вот такой – громоздкий, угловатый и обширный. У меня тогда мама поменяла квартиру, и старый буфет оставили хозяева. Судя по виду, сделал он был еще годах в 30‑х. Но вот состояние, оно оказалось настолько прекрасным, словно шкаф купили вчера. Я просто влюбился в предмет, представляя, как классно он будет смотреться моей кухне.
«Навесные шкафчики и стол сделаю сам, покрою таким же лаком, кухня будет просто отпад». Мне как раз надо было к доктору идти, но, зная свою маму, я ее настоятельно попросил:
– Мам, мне очень понравился этот буфет. Я знаю, он тебе даром не нужен, но, пожалуйста, не выкидывай его и не отдавай никому. Я его аккуратно разберу и увезу. Мама, – повысил я голос, – Ты поняла, что я у тебя прошу? Никому – хорошо?
– Хорошо, хорошо, – ответила моя любимая родительница, – Я поняла тебя.
