Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Гаврилов кивнул. Председатели переглянулись – некоторые достали блокноты.

Хороший знак.

В правлении я рассказывал про подряд.

Не так, как в Курске – там был доклад, здесь – разговор. Разница принципиальная: доклад – это когда ты говоришь, а зал слушает; разговор – это когда тебя перебивают, задают вопросы по ходу, и это хорошо, потому что вопросы – это точки непонимания, а точки непонимания – это то, что нужно закрывать.

Вопросов было много.

– А как вы считаете бонус? – спросил молодой председатель. – По центнерам или по выручке?

– По центнерам, которые сдали государству по плановой цене, плюс – по сверхплановой выработке с повышающим коэффициентом. Схема – в договоре бригады с правлением.

– Договор – покажете?

– Копию – дам.

Это было неожиданно для некоторых. Один из пожилых председателей – тот, с медалями – поднял голову:

– Копию? Прямо так?

– Прямо так. Ничего секретного. Схема – рабочая, законная, на основании типового устава колхоза. Если кому‑то поможет – пожалуйста.

Медали задумался. Это была хорошая задумчивость – не скептическая, а – «надо обдумать».

Крюков вступил в разговор, когда председатели добрались до агрономии.

Вот здесь я отошёл в сторону – намеренно, демонстративно: налил себе чай, встал у окна, дал Крюкову сцену. Потому что Крюков про микроэлементные подкормки говорил так, как говорят люди, которые эту тему прожили: не «рекомендуется вносить», а – «мы вносили вот так, получилось вот это, во второй сезон скорректировали вот здесь, эффект – вот эти цифры». Агрономы из делегации оживились – потянулись к блокнотам. Один что‑то быстро записывал, другой переспрашивал про нормы внесения бора.

Я смотрел и думал: хороший кадровый актив – это когда специалист умеет передавать знание. Крюков три года назад прятал тетрадь и говорил «как прикажете». Теперь – объяснял коллегам нормы внесения марганца в подкормку озимых.

Вертикальный рост без повышения в должности. Это тоже результат.

На поля делегацию везли на двух машинах – я договорился с Василием Степановичем заранее.

Март – не лучший момент для осмотра угодий. Земля под снегом, пахать ещё рано, поля выглядят как поля везде: бело‑серое пространство до горизонта, промёрзшие межи, ворона на телеграфном столбе.

Но я показывал не поля – я показывал залежи.

Четыреста гектаров, поднятых за два года. Первый сезон – восемнадцать центнеров. Второй сезон – Крюков обещал двадцать пять. Снег – снегом, но профессиональный агроном видит землю даже зимой: по цвету снега там, где он осел на гребни пахоты, по тому, как лежит поверхность. Крюков объяснял – агрономы из делегации слушали внимательно.

– Это была залежь? – спросил один из них. – Сколько лет?

– Восемь – десять, – ответил Крюков. – Бурьян, мелколесье по краям. Подняли в семьдесят девятом – первая очередь.

– Сами?

– Сами. Плюс бригада шабашников из Молдавии – корни выкорчевать, мелиорация. Технику – тракторы МТЗ, три штуки.

– МТЗ на залежи? – Агроном поморщился. – Маловато.

– Маловато, – согласился Крюков. – Зато – наши. Не ждать от МТС. Сезон не пропустить.

Это был важный момент – я специально дал Крюкову его разыграть. Аргумент «наши, пусть послабее, но вовремя» – это аргумент для хозяйственников, которые понимают: ждать технику – значит терять сроки, терять сроки – значит терять урожай, терять урожай – значит не выполнять план.

Председатель с медалями стоял в стороне и смотрел на поле молча. Потом – негромко:

– У меня – сорок гектаров залежи есть. Не поднял.

– Почему? – спросил я.

– Технику не дали. Просил в МТС – сказали, нет.

– Просили в начале сезона или за полгода?

Он посмотрел на меня. Помолчал.

– В начале, – признал он.

– За полгода – дают, – сказал я. – Не всегда. Но – чаще.

Он кивнул. Медали звякнули.

Антонина встретила делегацию у ворот фермы – в белом халате, в резиновых сапогах, с видом директора крупного предприятия, принимающего почётных гостей. Это было немного комично – белый халат поверх телогрейки, – но Антонина делала это с такой хозяйской уверенностью, что через минуту перестаёшь замечать телогрейку и начинаешь видеть только уверенность.

– Добро пожаловать в наш коровник, – сказала она. – Прошу – с краёв не пугать, они спокойные, но посторонних не любят.

«Они» – это двести голов чёрно‑пёстрой, которые в новом коровнике жили по регламенту, разработанному Антониной и мной вместе в конце семьдесят девятого. Регламент включал: молокопровод, танк‑охладитель, посекционное содержание, режим кормления по нормам, записанным в тетрадь, которую Антонина держала у доильного аппарата.

Коровник произвёл впечатление.

Это было видно по тому, как делегация вошла и остановилась – просто остановилась, огляделась. Не потому что что‑то необычное – коровник как коровник: стойла, поилки, молокопровод. Но – чистый. Без запаха, который обычно ассоциируется с понятием «советская животноводческая ферма». Хорошо освещённый – три лампочки работали из трёх, что по меркам эпохи было уже достижение. Коровы стояли спокойно.

– Надои? – спросил один из председателей.

– Сейчас – тринадцать литров в сутки на голову, – ответила Антонина. – В прошлом году в среднем было одиннадцать и шесть. Растём.

– За счёт чего?

– За счёт кормления, – сказала Антонина просто. – Кормов вдосталь. Режим соблюдаем. Ветеринар – раз в две недели. Ну и – новый коровник. Животным тоже важно, где жить.

Последнее было сказано совершенно серьёзно – не для красного словца. Антонина в это верила. И, по цифрам, была права.

Молодой председатель – тот, что был примерно мой ровесник – остановился у молокопровода. Потрогал трубу, проследил взглядом до танка.

– Молокопровод – откуда?

– Через Тараканова, – сказал я. – Облснаб. Заявку подавали в начале семьдесят девятого, пришло в конце того же года.

– Долго.

– Год – это быстро, – сказал я.

Он усмехнулся. Это был хороший знак: человек с юмором – понимает реальность.

– Меня зовут Медведев, – сказал он, протянув руку. – Дмитрий Сергеевич. «Дружба», Горшеченский район.

– Дорохов, – ответил я. – Павел Васильевич.

– Я знаю, – сказал он. – Я вас слушал в Курске. Приехал именно поэтому.

Мы пожали руки – крепко, по‑деловому.

Медведев. Запомним.

После фермы – обед в правлении. Люся расстаралась: щи, картошка, хлеб, в торжественном углу – запотевший графин с чем‑то прозрачным, который явно не с водой. Кто принёс графин – вопрос открытый, но Люся поставила его так деловито, что спрашивать как‑то неловко.

За столом – разговаривали.

Это – важная часть, которую часто недооценивают: не осмотр фермы, не цифры в докладе, а – обед за одним столом. Когда люди едят вместе, они разговаривают иначе. Без протокола. Без «товарищ председатель». Просто – мужик с мужиком, о деле.

Я сидел рядом с Гавриловым и слушал.

Медвенский район – хозяйства средние. Один передовой – колхоз «Путь Ленина», два отстающих. Техники – вечно не хватает. С кадрами – молодёжь уходит в Курск, не держать. Гаврилов говорил об этом без жалоб – констатировал, как констатируют климат: вот такая погода, и с ней надо работать.

– У вас молодёжь держится? – спросил он.

– Держится, – сказал я. – Не вся, но – лучше, чем три года назад.

– За счёт чего?

– Зарплата. Жильё – один дом построили в семьдесят девятом, ещё один планируем. Работа – с результатом: люди понимают, зачем работают. Это – важнее, чем кажется.

Гаврилов подумал.

– Зарплата – это фонд, – сказал он. – Фонд – это план. План – это норматив. Норматив – это выше нас.

– Норматив – это потолок, – согласился я. – Но фонд материального поощрения – отдельная статья. Туда идёт часть сверхплановой прибыли. Там – манёвр есть.

– Где читали?

– В постановлении Совмина тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Он поднял бровь. Я понял – не все читают постановления Совмина. Это, в принципе, понятно: читать их – то ещё удовольствие. Но иногда там встречаются полезные вещи.