Он помолчал, потом спросил тихо.
— Ты думаешь, Мария Борисовна и впрямь убила твою жену?
Я замолчал. Хотелось ответить, что нет, что она на такое не способна. Хотелось… но не получалось.
Потому что я помнил, как после раскрытия её тайны с Глебом она чуть не прямым текстом предлагала мне убрать Ивана Васильевича. Помнил, как по её приказу принесли яд Ратибору и Любаве, и пусть это было милосердием на фоне плахи, но рука у неё не дрогнула. Доброй и пушистой Машку нельзя было назвать.
В этот момент я попытался ответить на главный вопрос. Если всё это правда, то зачем? У меня её сын. В моём лагере, под моей охраной, и она любит его больше жизни. Она отдала мне самое дорогое, что у неё есть, и после этого убивать мою жену? Ревность? Допустим. Она не раз пыталась затащить меня в постель.А Алёна ей поперёк горла. Но Машка не дура. Она понимает, что хуже момента избавляться от Алёны не придумаешь. Я воевода, который имеет уже не малый авторитет в войсках. И объявить Великую княгиню убийцей моей беременной жены и пойти на Москву…
— «Господи, если это правда она, с меня ведь станется и я… чёрт, не хочу об этом думать! — я сплюнул на землю. — Боже, — выдохнул я про себя, — помоги мне».
Я поднял глаза и увидел, как с юга на нас ползла грозовая туча, чёрная, в полнеба. Уже стемнело, но молнии на горизонте вспыхивали одна за другой и на миг высвечивали ряды шатров, частокол и дальний лес.
— Я не знаю, отец, — наконец ответил я. — Пойдёшь со мной к Холмскому послушать гонца?
— Да.
В этот момент из княжеского шатра вышел Холмский. Задержался он там неспроста, наверняка обсуждал с Рюриковичами и Шуйским то, что не хотел говорить при мне. Осуждать его за это было глупо.
— Веди, — сказал я.
Холмский молча кивнул и пошёл вперёд. Несколько шагов мы прошли молча, потом меня всё-таки прорвало.
— Ты серьёзно думал, что я убью Ивана?
Холмский сбил шаг и обернулся вполоборота.
— Поставь меня на своё место. Если бы тебе сообщили, что княгиня убила моего близкого, ты бы что первым делом сделал?
Спорить было глупо. Каждый живёт своей головой, а логика в его словах имелась железная.
В шатре Холмского горели две масляные лампы. Гонец сидел на лавке, одежда в грязи по пояс, от него за три шага несло взмыленным конём. Гнал, стало быть, не жалея ни себя, ни лошади. Увидев нас, он поставил кубок с вином и низко поклонился.
— Боярин… Прими мои соболезнования.
Соболезнования. Слово ударило под дых сильнее, чем ждал. Я тяжело выдохнул и сжал кулаки.
— Рассказывай, — процедил я сквозь зубы, добавил. — Ты видел мою жену? Она точно мертва?
— Я не видел, боярин. Но… — он показал на Холмского. — Сын Данилы Дмитриевича, Василий Данилыч, был там. Он и послал меня с донесением сразу же.
Значит, снова со слов. Всё со слов, всё через третьи руки. Я сжал челюсть так, что желваки заиграли.
— Что там произошло? Что ты успел узнать? — вышел вперёд Григорий.
Гонец облизнул губы.
— Насколько я понял, Великая княгиня прибыла доставить какое-то письмо. Ей как раз пришли вести, что ты, боярин, одержал громкую победу над казанским войском. Княгиня взяла рынд, охранение и поехала на твоё подворье. И когда ворота открылись, один из рынд выкрикнул что-то про колдовство… и выстрелил. — Он запнулся. — Болт угодил Алёне Андреевне в грудь.
— Что было дальше? — спросил я с каменным выражением лица.
— Начался бой, — тут же сказал гонец. — Твои дружинники со стен и башен открыли стрельбу по рындам и по Марии Борисовне. Лошадь под ней пала, болт в шею.
Гонец на этих словах замолчал.
— Дальше, — прошипел я. — Мария Борисовна, я так понимаю, жива?
— Да, — гонец кивнул и продолжил, глядя в пол. — Почти все твои дружинники пали или ранены, но и рынд всех положили. В Москве гремело несколько часов.
— Гремело?
— Да, — ответил гонец. — Твои дружинники бросали гранаты, вроде даже тюфяком по московской коннице стреляли.
— Коннице? — тут же спросил я, оху…охреневая от масштабов сражения.
— Боярин, я рассказываю со слов. Но насколько я понял, Мария Борисовна, когда с лошади свалилась, провалилась в беспамятство. Несколько рынд ускакали к охранным полкам в Кремль. Они-то и вытащили из-под лошади живую Марию Борисовну. Потом был бой, твои дружинники сдаваться отказались.
Я переглянулся с Григорием. Дела набирали не просто скверный оборот, а… у меня даже слов не подбиралось.
— Что с моими детьми? — спросил я.
— Их не нашли, — тут же ответил гонец.
Не нашли. Два слова, в которых уместилось всё: и надежда, и ужас. Не нашли, значит, не лежат во дворе. Не нашли, значит, кто-то успел их спрятать?
— «Сука, где Богдан, когда он мне так нужен!»
В этот момент полог откинулся, и Ива вошла вместе со вторым гонцом.
Если я правильно понимал цепочку услышанного, его рассказ должен быть построен со слов Богдана.
— Где письмо? — спросил я у него первым делом.
— Осталось у княжича, — ответил гонец.
Я скривился. Княжич сейчас «отдыхал» в моём шатре под охраной четверых курмышских. Ладно. Письмо тестя никуда не денется, прочту чуть позже.
— Рассказывай, что тебе известно. И начни с того, кто напал по дороге в Нижний Новгород на Богдана.
— Так вот он и напал! — гонец вскинул руку и ткнул пальцем в первого.
Тот поперхнулся вином, вытаращился на нас и рухнул на колени.
— Христом Богом клянусь, не делал я этого! Брешет он! Данила Дмитриевич, ты ж меня с малых лет знаешь, я тебе верой и правдой служу, я…
— Помолчи, — сказал Холмский и повернулся ко мне. — Я Матвею доверяю. Они с моим сыном Василием с детства дружны, и ни разу подлости за Матвеем не водилось.
Я повернулся ко второму и положил руку на кинжал. Не для угрозы даже… просто рука сама легла.
— Как это понимать?
Второй гонец смотрел на меня со страхом.
— Воевода, не виноват я! Всё, что говорю, это слова князя Бледного и сотника твоего, Богдана. Я лишь передаю.
— Богдан так и сказал, что напал он? — я кивнул на Матвея. — Может, описал его? Рост, лицо, конь?
— Не могу знать. Мне сказали только, на него напали люди, что преследовали от самой Москвы. А раз он из Москвы… — замялся он и тихо добавил: — Вот я подумал.
— Ладно, — сказал я, — с этим разберёмся позже. Что ещё рассказал Богдан…
Договорить я не успел.
Снаружи послышались далёкие крики. Я в два шага оказался у выхода и выглянул наружу. Со стороны рва метались огни, и молния высветила на миг тёмную массу, катившуюся к нашим укреплениям.
— Казанцы пошли на вылазку! — сказал вставший рядом Григорий.
Я повернулся к нему.
— Оба гонца на тебе. — И выбегая из шатра выкрикнул: — Сбереги обоих любой ценой!
— А ты куда? — в спину крикнул он.
— Туда, — я указал на прорвавшийся к рвам отряд татар.
Но прежде я домчался до своего шатра. Внутри находились четверо курмышских и Ярослав на лежанке, уже застонавший, но ещё не пришедший в себя.
— Помогай! — рявкнул я ближнему, сдёргивая кафтан.
Поддоспешник, кольчуга сверху… два воина натянули её на меня рывком, затем пояс с саблей. Шлем. Щит я подхватил у выхода, продел руку в ремни на ходу.
Снаружи лагерь уже кипел. Ревел рог, где-то били в било, десятники орали, сгоняя людей в строй, полуодетые воины выскакивали из шатров с копьями наперевес. Дождь пошёл всерьёз, он лупил по шлему и стекал за ворот.
Как татары умудрились подойти незамеченными, ума не приложу. Либо выскользнули из ворот в темноте, что маловероятно, либо ещё днём спрятали отряд в лесу и ждали ночи.
— Воевода! — кто-то из дружинников сунул мне в руки поводья Барса.
Конь плясал, прижимая уши. Я взлетел в седло, и почти сразу рядом вырос на коне Семён. Лук за спиной, сабля наголо, борода мокрая, глаза злые и весёлые разом.
Как в старые добрые времена, мелькнула у меня мысль. Вот только ни черта они не были добрыми, времена эти.
Я загнал эту мысль поглубже и дал Барсу шпоры.
