Наставникъ 2 (СИ) - Старый Денис

И я тут же стал крутить головой, выискивая Анастасию Григорьевну. Конфуз… Эта дамочка всё-таки меня дискредитирует. Сейчас она кружилась в вальсе с Аркадием Игнатьевичем, откинув голову, демонстрируя лебединую шею своему партнёру по танцам. Не сдерживалась, искренне веселилась, излучая по всему залу истинное счастье и удовольствие.

И нет, я не придумал ничего лучше, чем взять и отпустить её. Пускай строит свою жизнь, как знает, но уйдёт она отсюда со мной — это не обсуждается. А в остальном уже после, завтра, пускай решает.

А вот насчёт того, чтобы младший хозяин этого дома женился на Анастасии Григорьевне, — это вряд ли. Хотя… это будет их дело.

Я посмотрел ещё раз по сторонам, заприметил Александру Герасимовну Покровскую. Ту самую молодую девушку, которая такими влюблёнными глазами смотрела на меня.

Может быть, и неплохая партия — породниться с Покровскими. Как минимум тогда в Ярославле, в системе образования, я точно стану кем-то значимым. Не к этому ли я стремлюсь прежде всего?

Так что нацепил на своё лицо улыбку и пошёл приглашать Наташу Ростову… вернее, Александру Герасимовну Покровскую.

От автора:

Я был профессором, читавшим лекции о древних людях. Теперь я — юноша в племени каменного века. И моё главное оружие — знания и опыт тысячелетий. https://author.today/reader/524258

Глава 6

16 сентября, 1810 года. Ярославль.

Она поедала меня взглядом, я не мог ей ответить тем же. Она так и норовила прильнуть ко мне поближе, но я как мог отстранялся и сохранял дистанцию. Александра Герасимовна была подростком, и воспринимать её как женщину я не мог. Красивый, но ребенок.

Не настолько была очевидна разница в возрасте, но до того момента, как я пригласил ее на танец. А сейчас прекрасно понимаю, что Лев Толстой в своём произведении «Война и мир» всё-таки шёл по тонкой грани. Андрею Николаевичу Болконскому сколько было лет когда он познакомился со своей суженой? А сколько лет было Наташе Ростовой? Это уголовная ответственность. И князя можно было и привлечь.

Да, понятно, что законодательство Российской империи нынче совершенно другое. Прекрасно я понимал и то, что брак между сорокалетним или даже пятидесятилетним и шестнадцатилетней девочкой вполне возможен. Не принимал это для себя, кривился от преступности такого союза, но понимал.

Выбросить из головы понимание человека из XX века я никак не мог. Потому всё больше заглядывался на то, как танцует Анастасия с Аркадием, понимал, что эта женщина, которая для других будет уже старой девой, а вот для меня… Посматривал и по сторонам, отслеживая приглашённых на приём людей. А вот своей партнёрше, Александре Покровской, уделял куда как меньше внимания.

Однако, судя по всему, девичья фантазия работала на максимуме своих возможностей, поэтому влюблённые глаза Александры продолжали выискивать мой взгляд.

И вот очередной вальс закончился, причём тот, который уже играл раньше, как будто бы музыканты были крайне ограничены в своём репертуаре. Я отвёл Александру к её отцу, поймав на себе строгий и недовольный взгляд родителя.

Ну а потом, конечно же, подошёл к Анастасии Григорьевне. Она стояла и с пылающими огнём глазами общалась с Аркадием Игнатьевичем.

— Господин Ловишников, Аркадий Игнатьевич, но я заберу свою даму, — сказал я тоном с одной стороны и дружелюбной, даже улыбнулся, но с другой стороны строго.

Оба голубка, не скажу что влюблённые, но явно симпатизирующие друг другу, посмотрели на меня с недовольным выражением лица.

Вот только я был во всём прав. Если дама пришла со мной, она никак не может уйти с кем-то другим. Это не только урон моей чести, это позор для самой дамы. И Анастасия прекрасно понимала, что если бы она даже и сильно хотела этого и подобное, что она осталась бы с сыном хозяина дома, случилось, то отмыться от позора и от клейма легкодоступной особы ей бы не получилось никогда. Все — подобное имеет свое название — проституция.

— Я рассчитываю ещё на один танец, — сказал Аркадий, целуя ручку Анастасии Григорьевне и заглядывая в её глаза.

Да, если говорить о внешности, то я вроде бы как и неплох, хотя, конечно, подтянуться нужно и физических упражнений забрасывать никак нельзя. Но мундир… Он, видимо, словно обладал какой-то магией, привлекая женщин.

Да и Аркадий, конечно, залихватскими своими усами, отменной выправкой, исключительными манерами и статусом гвардейца, который проживает в Петербурге… Если Анастасия такова и падка до подобных вещей, то нам с ней не по пути.

Странно, конечно, что тот факт — я поэт — не сильно впечатлил Настю. Жаль… А то вот эти барышни лет шестнадцати дырку прожгут во мне своими взглядами.

— А вы хорошо смотрелись с той девицей. Аркадий сказал, что это дочь проректора лицея. Такая партия вам подходит более всего, — сказала Анастасия, когда мы отошли немного в сторону.

— С чего это вы заботитесь о том, какая может быть у меня партия? — сказал я, беря два бокала вина у небольшого столика в углу бального зала.

— Я считаю вас другом и в какой-то степени покровителем нашей семьи, вы уже для нас немало сделали, учитывая то, что я здесь. Но если вам будет угодно, чтобы я не вмешивалась и не смела давать вам советы, то, конечно, вы вольны в этом, — сказала Анастасия Григорьевна.

Могло бы показаться, что в её тоне присутствовала ревность. Но поймал себя на мысли, что слишком много мне кажется того, что на поверхности, для иных может и не являться таковым. Была бы у этой женщины была симпатия ко мне, но разве она позволила бы себе откровенный флирт с сыном хозяина дома?

Ну или я чего-то не понимаю. А если уж откровенно нет чёткого разумения, что происходит, то лучше отпустить ситуацию и только лишь следить за тем, чтобы не случилось какого конфуза или откровенного оскорбления моей чести и достоинства.

— Будь, пожалуйста, предельно любезной, — прошептал я Анастасии, когда увидел, что к нам приближается издатель Плавильщиков.

— Если я не ошибаюсь, господин Дьячков, прошу простить, если неправильно запомнил вашу фамилию, — сказал Плавильщиков, при этом улыбаясь Анастасии Григорьевне. — Сударыня, вы… только никому об этом не говорите, иначе меня проклянут, но истинное украшение этого вечера.

— Благодарю вас, — елейным, звонким голоском сказала Анастасия.

Актриса погорелого театра. Но ведь всё равно молодец: вон как глаза у далеко не молодого человека заблестели. Вообще, если Настя пришла сюда и использовала меня для своей охоты на интересных для неё доброжелателей, которые могли бы поставить её на довольствие за определённый вид услуг, то она весьма вероятно с этим справлялась бы неплохо.

Вот только… Да не мог я настолько ошибиться. Не такая она.

— Господин Дьячков, — неожиданно, будто бы стряхнув с себя наваждение от красоты Анастасии Григорьевны, деловым тоном сказал Плавильщиков, — а я ведь понимаю, что стихи вы читали прежде всего для меня. Нет, для дам и уважаемого общества. Но чтобы и я их оценил. И могу сказать, что они весьма недурственны.

— Смею без ложной скромности заметить, что мои стихи великолепны, — сказал я.

Ну как могут быть недурственными всего лишь стихи, если это не Пушкин или Лермонтов? Тютчева прочитать ему что ли, или сразу Есенина?

— Мне так кажется, что вы немного излишне самонадеянны, — издатель явно был раздражён, но сохранял при этом лицо. — Разве же можно вот так восхвалять свои стихи?

Негодовал, но давил в себе злость издатель. А значит, ему точно что-то от меня нужно. Интересно.

— Может, мы перейдём тогда к делу? Вы же подошли ко мне уж явно не для того, чтобы восхититься, несомненно, лучшей красавицей этого города, моей спутницей Анастасией Григорьевной? — сказал я.

В этот раз издатель уже не проявлял светскости и не заострял внимания на красоте и изяществе моей спутницы.