Наставникъ 2 (СИ) - Старый Денис

Я видел, как он только что вышел из той же комнаты, где мы с ним разговаривали до этого, а следом за ним вышел Самойлов. У обоих были соловьиные глаза. Так что, видимо, бутыль с мутной жидкостью, что находился в комнате, уже была должна быть пустой. Обсуждали меня? Вот не уверен.

— Для этой песни мне потребуется гитара, — сказал я, и тут же один из слуг предоставил мне инструмент. — Часть песни будет на французском языке, но немного и на русском. Прошу простить, что использую французский.

Я нашёл глазами Анастасию и запел…

— Et si tu n’existais pas,

Dis-moi pourquoi j’existerais.

Pour traîner dans un monde sans toi,

Sans espoir et sans regrets.

А через некоторое время решил немного спеть на русском языке…

— Если бы не было тебя

Отчеть мне для чего мне жить.

Без надежд без потерь, без тебя

Без любви во мгле ходить…

Пристально, не отрывая взгляд, чувствовал то, что Настя сидит прямо сейчас и плачет, как слеза начинает стекать по её щеке, и она даже не удосужилась взять платочек, лежащий у неё в маленькой сумочке, чтобы вытереть эту влагу. Чувствовал… И не обманывался.

Я спел. Все замерли, смотрели на меня. Ни одной равнодушной молодой девушки не было. Но они смотрели на своих отцов, матерей, которые, видимо, провели определённую разъяснительную беседу, и молодые барышни более не выкрикивали. Александра, как и Анастасия, может быть по другой причине, но тоже плакала.

Я был почти уверен, что эта молодая впечатлительная особа подумала, что песня адресована ей.

Великий Тото Кутуньо, который написал эту песню, великий Джо Дассен, который её исполнил. Она проста, но она столь душевна — квинтэссенция тоски по любви. Если я ещё сомневался в других песнях, например в «Вставай, страна огромная», то в только что прозвучавшей композиции никаких сомнений не было. Она проникала в каждую душу.

Сперва жидкие аплодисменты, которые раздались со стороны издателя Плавильщикова, а потом бурные овации продемонстрировали, что людям точно понравилось исполнение и сама песня.

Но я подумал, что уже достаточно немало сделал для того, чтобы как минимум не быть изгоем в Ярославле. Более того, я почти уверен, что на приём, кто бы его ни устраивал, меня обязательно пригласят. Ведь не было ещё такого, чтобы в этом городе появился свой поэт, исполнитель тех песен, которых никто ещё не знает.

И несмотря на то, что я всё-таки собираюсь продать немало стихов и песен издателю, чтобы хотя бы не быть в нищете, а иметь возможность снять квартиру, на мой век хватит таких композиций, чтобы и самому прославиться.

Я подошёл к Анастасии Григорьевне…

— Вы несносный, — сказала она.

И, признаться, меньше всего я ожидал услышать именно эти слова.

— Пусть так, но мы нынче же отправляемся с вами домой. Хватит. Я всё то, что хотел, исполнил и сделал. И вы, Анастасия Григорьевна, уж не обессудьте, но покинете этот приём со мной, — сказал я.

— Не утруждайтесь. Вы уже об этом сказали неоднократно, — бросила мне Анастасия. — Я готова прямо сейчас покинуть приём.

— Всенепременно. Лишь только пойду и узнаю у хозяина, собрали ли моим ученикам съедобные подарки, — сказал я.

Да, можно было ещё оставаться на этом вечере. Однако тут был ещё другой, достаточно тонкий расчёт. С моим уходом, я в этом полностью уверен, весь приём вдруг станет менее красочным, некого будет обсуждать, песен уж точно таких не прозвучит, которые я только что исполнил.

Так что не нужно перегружать людей собой. Лучше бы оставить лёгкое послевкусие, словно бы вышел из-за стола с небольшим чувством голода, прекрасно понимая, что съел достаточно, чтобы насытиться, и скоро чувство сытости придёт.

Уже забыть меня не получится. А песни, что прозвучали, точно многим еще раз захочется услышать.

Глава 7

17 сентября, 1810 года, Ярославль.

Мы стояли на пороге двери, ведущей в убогое жилище первой красавицы Ярославля. Молчали. Смотрели друг другу в глаза, словно побуждая один другого начать этот непростой разговор. Должен начинать мужчина.

— Вопреки неоднозначности пережитого мной сегодня вечером, я благодарю вас, Анастасия Григорьевна, за подаренные минуты вашего присутствия рядом со мной. Это то самое яркое, что произошло со мной за последнее время, — сказал я.

— Приятно это слышать. Все, или почти все, что вы говорите — приятно. Ну а вы простите меня за то, что доставила вам неудобства, за вольные и невольные прегрешения, простите. Судя по всему, вы славный человек, с большой и чистой душой, ибо писать стихи и такие сокровенные песни, особенно эту последнюю… Не может человек, который чёрствый, — сказала Анастасия.

Слова… Судя по тому, какие признания мы тут делаем друг другу, словно бы пара. Но… Аркадий Игнатьевич. Меня так и порывало спросить, о чём договорились Настя и сын хозяина дома, в котором был приём. Но посчитал, что это будет несвоевременным и спугнёт, развеет только начинавший нас укутывать флёр интимности.

— Вы признались мне в симпатии — это было… Поймите, такие признания я слышу не впервой, но только после них начинаются сложности, непременно влекущие ещё большее ухудшение положения моей семьи. Я чувствую вас другом…

— Смею надеяться на большее, — перебил я Настю.

— Вы давите на меня. Вот только я посчитала, что вы несколько иной, а вы давите на меня, — сказала Анастасия Григорьевна, и словно бы ветерок подул, стремящийся унести облако откровения, признания, единения.

— Может, я в чем-то не прав, Анастасия Григорьевна, но если у человека есть влечение, если он чувствует что-то к другому человеку, то отговорок не нужно. Это либо есть, либо нет. А копаться внутри себя в поиске того, что было бы неплохо, может быть продолжить общение с хорошим человеком, — это путь в никуда. И между мужчиной и женщиной дружбы быть не может, если это только не брата с сестрой, — решительно говорил я.

Давил. Сам понимаю. Вот только мне нужна определённость, чтобы понимать, стоит ли на что-то надеяться, уповать, или же чисто по-человечески помочь этой семье, насколько это будет возможно в моей нынешней не самой лучшей ситуации, и забыть про них.

— Аркадий Геннадьевич предложил мне быть его содержанкой. Сто рублей предлагал положить на это… В месяц. Это позволило бы моей матери не унижаться перед вдовой Кольберг, не работать…

— Я не хочу слышать такой пошлости, такого унижения от вас…

— Да что вы понимаете? Когда у моего сына нет никакого будущего, чтобы у него было образование, чтобы его просто прокормить, одеть, вытянуть из этой ямы… А тот человек, который выглядит привлекательно, который будет в Ярославле исключительно наездами, может, в лучшем случае раз в полгода, и он предлагает мне на всё время, даже когда его не будет, эти деньги. Он мне приятен, он честен, и мне предлагали куда большие унижения…

— И вы соглашались на подобные предложения?

— Хлясь! — звонкая пощёчина согрела мне левую щёку.

— Ещё раз подобным образом поступите, и вы действительно тогда больше меня не увидите. Но я смею сказать такие слова уже потому, что вы мне небезразличны. Я бы сделал вам другое предложение, предлагая те же самые деньги, или, может, больше, чтобы вы были со мной. Но считаю, что насильно мил не будешь…

— А вы бы сделали такое предложение, так может быть, я на него и согласилась бы. Впервые, может быть, согласилась. Если вы считаете, что я содержанка… Если бы я захотела ею быть, мы не жили бы в такой нищете. Может, вы ещё хотите спросить, откуда у меня, незамужней, появился ребёнок?

Я молчал. И да, я хотел узнать, от кого у Анастасии сын. Ещё очень хотел рвануть обратно к дому казачьего полковника и вызвать на дуэль Аркадия.

Хотя и понимал, что в принципе он не так уж и в чём-то виновен. Напротив, в его мировоззрении он делал не просто одолжение, а как будто бы являл абсолютную милость, благородство, предлагая такие отношения Анастасии Григорьевне.