Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Из-за занавески раздался Мишкин голос:

— Бать, это подстанция. Там контакт отходит, я знаю где. Если хочешь — могу починить.

Я усмехнулся.

— Хочу, — сказал я. — Завтра покажешь.

Тишина. Потом:

— Ладно.

Одно слово. Но — шаг. Маленький, как Катино «правда-правда?». Но — шаг.

Я убрал блокнот в ящик стола, закрыл на ключ (этот ключ я носил с собой всегда — привычка из «ЮгАгро»: конфиденциальные документы — под замок). Допил чай. Вымыл стакан. Поставил сушиться.

Первая рабочая неделя — позади. Разведка — проведена. Карта — составлена. Союзники — обозначены. Проблемы — названы.

Теперь — действовать.

Глава 6

Бумаги — это одно. Бумаги — это цифры, строчки, графы, аккуратный (и не очень аккуратный) почерк Зинаиды Фёдоровны, карандашные пометки, скрепки, подшивки. Бумаги можно читать в тёплом кабинете с чаем. Бумаги не воняют.

Хозяйство — воняет.

Двадцать шестого ноября, понедельник, семь утра, температура — минус восемь, ветер — северо-западный, промозглый, тот самый, который забирается под телогрейку и поселяется между лопатками, — я вышел из дома и сказал Толику:

— Сегодня объезжаем всё. Склад, ферму, свиноферму, мастерскую, поля. По порядку. Не торопимся.

Толик кивнул. Он вообще кивал — это было его основное средство коммуникации. Кивок короткий — «понял». Кивок медленный — «сделаю». Покачивание головой — «плохая дорога». За две недели я выучил его язык жестов лучше, чем сурдоперевод. УАЗик — зелёный, армейский, с брезентовым верхом и печкой, которая работала через раз, — стоял у калитки, прогретый. Толик всегда прогревал машину заранее. Бывший дальнобойщик — привычка.

Поехали.

Склад.

Зерносклад колхоза «Рассвет» представлял собой длинный кирпичный барак — метров шестьдесят в длину, метров пятнадцать в ширину, — с двускатной крышей из шифера, деревянными воротами (одна створка висела на одной петле) и вывеской «Зернохранилище №1», написанной белой краской по красному, из чего следовало, что где-то существует зернохранилище номер два. Как выяснилось — нет: номер два сгорел в семьдесят четвёртом, и с тех пор всё зерно хранилось в номере один. Который был рассчитан на половину нынешнего объёма.

Михалыч ждал у ворот. Мясистый, кряжистый мужик в добротном пальто и меховой шапке — по деревенским меркам одетый как министр. Лицо — хитрое, глаза-щёлочки, руки — большие, хваткие, из тех рук, которые умеют считать деньги и отмерять зерно одновременно. Пятьдесят пять лет, пятнадцать из них — на складе. Пятнадцать лет — это много. Пятнадцать лет на одном месте — это не работа, это экосистема.

— Палваслич! — расплылся он. — Слава богу, оклемался! А мы уж переживали! Ну, заходи, заходи, покажу, как тут у нас!

Елейный тон. Радушная улыбка. Хозяйский жест — «заходи», как будто это его дом, а я — гость. В «ЮгАгро» я видел таких кладовщиков. Они все одинаковые — что в двадцать первом веке, что в двадцатом. Радушные, хлебосольные, «свои в доску» — и с двойной бухгалтерией в голове, которая работает точнее любого калькулятора.

Зашёл. Осмотрелся.

В «прошлой жизни» я работал с современными зернохранилищами — вентилируемые силосы, автоматический контроль влажности, датчики температуры, рециркуляционные сушилки. Здесь — ничего этого. Здесь — бетонный пол (с трещинами), кирпичные стены (с высолами — влага), деревянные закрома (перегородки метровой высоты, делящие склад на секции), и зерно. Пшеница — золотистая, но тусклая: влажность — на глаз — процентов четырнадцать-пятнадцать, а должна быть двенадцать. Вентиляции — никакой. Ни принудительной, ни даже нормальной естественной: окна — заколочены, двери — закрыты. Зерно «потеет» — я видел конденсат на стенах. Ещё месяц — и в нижних слоях начнётся самосогревание, а за ним — плесень, а за плесенью — потеря.

Я наклонился, зачерпнул горсть. Растёр зёрна между пальцами. Понюхал. Без запаха плесени — пока. Но на грани.

— Михалыч, — сказал я, не оборачиваясь, — вентиляция когда последний раз работала?

— Так это… — Михалыч замялся, — вентилятор-то сломался. Ещё в прошлом году. Я ж докладывал…

Докладывал. Может быть. «Прежнему» Дорохову, который в бумаги не лез, а в склад заглядывал раз в квартал, подписать ведомость. Удобный начальник для удобного кладовщика.

— А объём? — спросил я. — Сколько у нас зерна по факту?

— По факту? — Михалыч моргнул. — Ну, как по ведомости. Четыреста двадцать тонн. Пшеница — триста десять, ячмень — семьдесят, подсолнечник — сорок.

— Пересчитай, — сказал я. — К понедельнику. Физический пересчёт — не по бумагам, а по закромам. Объём, влажность, сортность. Мне нужны реальные цифры.

Пауза. Короткая, но заметная. Глаза-щёлочки прищурились ещё сильнее — если это было физически возможно.

— Палваслич… зачем? Всё ж есть, всё учтено…

— Для отчёта, — сказал я. — Район спрашивает. После болезни — хочу всё перепроверить. Ничего личного, Михалыч. Порядок.

Это была неправда. Район ничего не спрашивал. Но «район спрашивает» — волшебная формула, которая в советской системе работает как заклинание: никто не спорит с районом. Михалыч — не исключение. Кивнул, натянул улыбку.

— Сделаем, Палваслич. К понедельнику — будет.

Я кивнул и вышел. На свежий воздух. Потому что внутри склада — сыро, зыбко, и пахнет не только зерном, но и проблемами, которые видны невооружённым глазом. Вентиляция. Влажность. И — количество, которое, я был уверен, не сойдётся с ведомостью. Не потому что Михалыч плохо считает — считает он отлично. Просто считает он в двух системах: одна — для отчёта, другая — для себя.

Записываем: склад — бомба замедленного действия (зерно), бомба немедленного действия (Михалыч). Разминировать — по очереди.

Ферма КРС.

Молочно-товарная ферма колхоза «Рассвет»: четыреста голов крупного рогатого скота, два корпуса (кирпичных, построенных в шестидесятых, «на века» — то есть до первого капремонта, которого не было), один доильный зал, один кормовой двор и Антонина Григорьевна Рыбакова.

Антонина Григорьевна стоила всей фермы — в буквальном смысле. Без неё это хозяйство давно бы сложилось, как карточный домик. Крупная, крепкая, в телогрейке поверх рабочего халата, в резиновых сапогах по колено, с косынкой на каштановых волосах — она встретила меня у ворот корпуса с выражением лица, которое я бы описал как «ну, пришёл, и что?».

— Антонина Григорьевна, — сказал я, — хочу посмотреть ферму. Всю. С вашими комментариями.

— Смотри, — сказала она. Не «смотрите», не «Палваслич, конечно» — «смотри». Антонина Григорьевна имела привилегию тыкать председателю, заработанную тринадцатью годами на посту и четырьмястами коровами, которых она считала своими. — Только недолго. Дойка через час.

Мы прошли по корпусу. Четыреста голов — в двух длинных зданиях, привязного содержания, стойловый период. Коровы — чёрно-пёстрой породы, стандарт для зоны. Я не был зоотехником, но за восемь лет в «ЮгАгро» насмотрелся на ферм достаточно, чтобы отличить здоровое стадо от больного.

Это стадо не было больным. Но оно было — голодным.

Коровы стояли тихо, жевали то, что лежало в кормушках. В кормушках лежал силос — серо-зелёный, с кисловатым запахом, в котором проскальзывало что-то ещё. Плесень. Не сильная — не «всё пропало», но заметная. Силос заготовлен с нарушением технологии: закладка поздняя, трамбовка недостаточная, укрытие — дырявая плёнка. Результат — аэробная порча верхнего слоя. В 2024-м за такой силос я бы уволил заготовителя. Здесь — увольнять некого: заготавливали все, кто мог, «на глазок», без технолога.

— Корма, — сказала Антонина, не дожидаясь вопроса. — Вот он, твой главный вопрос. Корма — дерьмо. Силос — с плесенью, видишь сам. Концентратов — по норме дают, но норма — слёзы. Минералки — нет. Сена — мало, и то — позднего укоса, жёсткого. Коровы не едят — они мучаются. Ты бы мучался, если б тебя хлебом с плесенью кормили?