Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

— Что нужно, чтобы поднять хотя бы два? — спросил я.

Василий Степанович снял кепку. Почесал затылок. Надел кепку обратно. Это был его ритуал — как у Крюкова очки, как у Зинаиды карандаш.

— Пятый — ДТ-75, — сказал он, подходя к ближайшему «памятнику». — Двигатель — живой, я проверял. Коробка — мёртвая. Нужна коробка передач — целиком, или хотя бы шестерни и подшипники. Вал — погнут, но это я выправлю, есть пресс. Если достанете коробку — за неделю подниму.

— А шестой?

— Шестой — хуже. Блок цилиндров — треснул. Нужен новый блок, а это… — он покачал головой. — Это дефицит, Палваслич. Дикий дефицит. Даже в «Сельхозтехнике» их нет — я звонил. В области — может быть, но там очередь на год.

— А седьмой?

— МТЗ-50. Старичок. — Василий Степанович похлопал трактор по капоту, как лошадь по крупу. — Если бы были — подшипники коленвала, кольца, прокладка головки, — я бы его за два дня… Но нет. Ничего нет. Я тут, Палваслич, как повар без продуктов: плита есть, сковорода есть, руки есть, а жарить нечего.

Комбайны. Два СК-5 «Нива». Первый — рабочий, «доживёт до уборки, если не трогать лишний раз». Второй — «если повезёт, и если жатку выправить, и если гидроцилиндр не потечёт, и если…» — список «если» тянулся на десять пунктов.

Грузовики. Два ГАЗ-53 — рабочие, один «постарше, но держится», второй «помоложе, но кузов гнилой». ЗИЛ-130 — зерновоз. Рабочий. Водитель — Генка Прохоров. Тот самый Генка, который возит зерно Михалычу. Но ЗИЛ — хороший, потому что Генка, при всех своих недостатках, машину любит.

Итого: на две тысячи восемьсот гектаров пашни — три с половиной рабочих трактора (четвёртый — «на соплях», считать его рабочим можно только с большим оптимизмом). В 2024-м на такую площадь — минимум десять-двенадцать единиц, и это — при современной производительности, которая в пять раз выше. Здесь — нужно хотя бы пять. Лучше — шесть. Где взять ещё два-три трактора, вернее — запчасти к ним?

Ответ стоял у меня в блокноте, в столбике «ресурсы», пункт три: «военная часть — пять километров — ремонтная база».

— Василий Степанович, — сказал я, — а вы с военными знакомы? С ремонтной базой?

Он посмотрел на меня. Хитроватое лицо — стало внимательным.

— Знаком, — сказал он. — Прапорщик Сидоренко, начальник рембазы. Мужик нормальный. Только… — он помялся, — только это ж военные. У них — свой учёт. Просто так не дадут.

— А не просто так?

— Ну… — Василий Степанович снова снял кепку, почесал затылок, надел обратно. — Если бы мы им, скажем, мясо свежее… или молоко… или картошку… У них-то паёк — одна тушёнка да каша. Офицеры — те вообще семьями живут, детям молока не купить, ближайший магазин — тридцать два километра…

Бартер. Натуральный обмен. Мы им — продукты, они нам — запчасти и ремонтную базу. В 2024-м это называется B2B-партнёрство и оформляется договором на сорока страницах. В 1978-м — рукопожатием и ящиком картошки.

— Устроишь мне встречу с Сидоренко? — спросил я.

— С Сидоренко — устрою. Но решает не Сидоренко. Решает командир части. Полковник Зуев.

— Значит, нужен Зуев.

— Зуев — мужик серьёзный. Просто так — не выйдет. Нужен подход.

Записываем: подход к полковнику Зуеву. Задача номер… — я уже сбился со счёта, какой номер. Задач — больше, чем тракторов, а тракторов — мало.

Поля.

Последний пункт маршрута — поля. Толик вёз меня по раскисшей просёлочной дороге — УАЗик нырял в колеи, как лодка в волны, подвеска стонала, из-под колёс летела жидкая грязь, перемешанная с первым снегом. Конец ноября — не время для полевых работ. Но я ехал не работать — я ехал смотреть.

Две тысячи восемьсот гектаров пашни. Если представить — это квадрат пять на пять с половиной километров. Чернозём — тот самый, воронежско-курский, лучший в мире: жирный, чёрный, маслянистый, такой, что если зачерпнёшь горсть и сожмёшь — он слипнется в комок и будет блестеть, как шоколад. Два метра гумусового слоя. Земля, которая может давать двадцать пять — тридцать центнеров зерновых при минимальном уходе. Даёт — четырнадцать.

Озимые — пшеница, посеянная в сентябре, — стояли зелёными рядками, но неравномерно: где густо, где пусто. Нормы высева нарушены — это было видно невооружённым глазом. Одни участки — сплошной ковёр, другие — проплешины, через которые просвечивала земля. Крюков был прав: без нормального контроля высева — результат случаен.

Пустующие поля — те, что уходили под пар, — заросли сорняками. Пырей, осот, лебеда — колхозная троица, которая растёт без плана, без удобрений и без партийных указаний, и при этом — успешнее любой плановой культуры. Лесополосы — запущенные, заросшие, не прорежены. Мелиоративные канавы — засыпаны. Всё — запущенное, как дом, в котором живут, но не убирают.

Я стоял на пригорке — том самом, за деревней, с которого видны поля до горизонта — и смотрел. Ветер нёс позёмку по жнивью. Вороны кружились над лесополосой. Небо — серое, низкое, ноябрьское.

При правильном севообороте, нормальных семенах, грамотном внесении удобрений и современных (для семидесятых) методах обработки — урожайность можно поднять процентов на сорок. Но это — не на один сезон. Это — на годы. Почву нужно восстанавливать, как здоровье: постепенно, системно, без рывков.

— Красиво, — сказал Толик. Два слова за весь день — рекорд.

— Красиво, — согласился я. И подумал: «Да. Красиво. И страшно. Потому что этой земле — нужен хозяин. Настоящий. А настоящий хозяин — это не тот, кто отчёты рисует, а тот, кто эту землю кормит, лечит, бережёт. Как ребёнка.»

Я не фермер. Я — менеджер. Я не умею пахать, сеять, доить. Но я умею другое: видеть систему целиком, находить узкие места, расставлять приоритеты, мотивировать людей. И если Крюков знает, что сеять, а Василий Степанович знает, как чинить, а Антонина знает, как доить, — то мне нужно знать только одно: как сделать так, чтобы все они могли делать то, что умеют.

Менеджмент — это не «делать самому». Менеджмент — это «убрать препятствия тем, кто делает».

В «ЮгАгро» эту фразу я повесил на стену кабинета. Здесь — повешу в голове.

Мы вернулись затемно. Толик высадил меня у калитки, кивнул (короткий кивок — «до завтра») и уехал ставить УАЗ в гараж.

Дома — тепло, пахнет щами и хлебом. Валентина — у печки, мешает что-то в чугунке. Катя — на полу, рисует цветными карандашами (шесть цветов, три — затуплены, один — сломан). Мишка — за столом, учебник физики.

— Как день? — спросила Валентина. Не из любопытства — из заботы. Она привыкла спрашивать, и привыкла не получать ответа. «Прежний» Дорохов, судя по всему, отвечал: «Нормально» — и шёл за бутылкой.

— Тяжёлый, — сказал я. — Но нужный. Валь, а щи есть?

Она повернулась. Посмотрела на меня — внимательно, как смотрела каждый раз, когда я говорил или делал что-то, чего «прежний» не говорил и не делал. «Валь» — он так не называл. И про щи не спрашивал — просто садился и ждал.

— Есть, — сказала она. И — улыбнулась. Чуть-чуть. Уголками губ.

Маленький шаг. Один из многих.

Я сел за стол, достал блокнот и — перед щами, пока горячие мысли не остыли — дописал итог дня:

Хозяйство — хуже, чем на бумаге. На бумаге — «крепкий середняк». В реальности — на грани. Склад — воруют. Ферма — голодают. Свиноферма — дохнут. Техника — стоит. Поля — убиты. Люди — устали.

Но.

Земля — есть. Люди — есть. Крюков, Антонина, Василий Степанович, Зинаида, Кузьмич, Лёха — есть. И есть я. С карандашом и блокнотом.

Первый приоритет — свиноферма. Рожа не ждёт.

Нужен ветеринар.

А ветеринар Семёныч — в запое.

Я закрыл блокнот. Убрал. Взял ложку.

Щи были горячие, с капустой и картошкой, и пахли — домом. Не моим домом. Но — домом.

Глава 7

Про Семёныча мне рассказал Матвеич. Про Семёныча мне рассказала Зинаида Фёдоровна. Про Семёныча мне рассказала Валентина — вечером, когда я спросил, кто у нас ветеринар, и она ответила не сразу, а помолчав, как молчат, когда тема — неудобная. Все рассказывали одно и то же, но разными словами.