Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Матвеич — так: «Семёныч? Э-э, Палваслич… Семёныч — мужик-то золотой, руки — от бога, голова — светлая. Когда-то был — лучший ветеринар в районе, к нему со всей области ездили. А потом — Лида… Ну, ты знаешь. Жена его. Лидия Алексеевна. Фельдшерица наша. Красавица была — высокая, статная, глаза зелёные. Умерла в семьдесят третьем. Рак. Он после неё — как подрубленный. Пьёт. Не буянит, не дебоширит — тихо пьёт, каждый день, полбутылочки. И всё. Вроде и живой — а вроде и нет.»

Зинаида Фёдоровна — так: «Ой, Палваслич, ну что Семёныч… Числится-то он числится, ветеринар, оклад ему идёт, семьдесят рублей, я каждый месяц расчётный лист выписываю. А толку? Последний раз на ферме был — весной, и то — Антонина его привела за рукав, у коровы мастит был тяжёлый. Он пришёл, сделал — и ушёл. Назад — в свой дом, в свою бутылку. Жалко мужика. Образованный же — академия московская, с отличием. А вот поди ж ты…»

Валентина — тише и короче: «Семёныч — хороший человек, Паш. Просто — потерянный. Лиду он очень любил. Когда она умерла — он умер вместе с ней. Только тело осталось.»

Пётр Семёнович Трофимов. Пятьдесят два года. Родился в Тамбове. Отец — учитель, мать — фельдшер. В сорок третьем — призван семнадцатилетним, воевал — санинструктор. Ранение, госпиталь, демобилизация в сорок пятом. Московская ветеринарная академия — диплом с отличием. Распределён в «Рассвет» в пятьдесят пятом. Приехал на два года — остался на двадцать три. Причина — Лида. Местная фельдшерица. Женились в пятьдесят шестом. Детей не было — медицинские причины. Лида умерла в семьдесят третьем. С тех пор — полбутылки в день, «для анестезии».

В моей прошлой жизни я знал таких людей. В «ЮгАгро» был главный технолог — Сергеич, шестьдесят лет, гениальный спец, золотые мозги. Жена умерла от ковида в двадцать первом. Сергеич не запил — он просто перестал. Перестал предлагать, перестал спорить, перестал блестеть. Превратился из двигателя в мебель. Мы его потеряли — не физически, а профессионально. Я тогда был молодой, не понимал. Теперь — понимаю. Когда человек теряет смысл — он не ломается; он выключается. И включить его обратно может только новый смысл. Не приказ, не угроза, не жалость — смысл.

Мне нужен был Семёныч. Живой, трезвый, работающий. Потому что на свиноферме — рожа, и без ветеринара я потеряю шестьсот голов, а вместе с ними — мясной план, доверие района и полгода работы. Но идти к Семёнычу с приказом — бессмысленно. Он председателей видел и до меня. Идти с угрозой — подло и неэффективно. Человек, который пьёт от горя, не боится увольнения — ему всё равно.

Значит — нужен другой подход.

Шестого декабря, после обеда, я пошёл к Семёнычу. Пешком — дом его стоял на краю деревни, за прудом, метров восемьсот от правления. Толика не взял. Это был разговор, который нужно было вести без свидетелей.

Дом — бревенчатый, добротный, пятистенок. Видно было — когда-то ухоженный: резные наличники (облупились, но вырезаны красиво, с фантазией), палисадник (заросший — сухие стебли георгинов, мёрзлые лопухи), скамейка у калитки (покосилась). Калитка — скрипнула. Во дворе — собака: старая, рыжая, дворняга с седой мордой и добрыми глазами. Не залаяла — завиляла хвостом. Собака, которая привыкла, что к хозяину никто не ходит, и радуется любому гостю.

Я постучал. Тишина. Постучал снова.

— Открыто, — голос из глубины дома. Хриплый, негромкий.

Вошёл. Сени — тёмные, пахнет сыростью и дровами. Прошёл в комнату — и остановился.

Беспорядок — но не грязь. Это разные вещи. Грязь — это когда человеку плевать. Беспорядок — это когда человеку плевать на порядок, но не на вещи. Семёнычу было плевать на порядок. Но не на книги.

Книги — везде. На полках (самодельных, из необструганных досок), на столе, на подоконнике, на полу. Ветеринарные справочники — Маниковский, Жаров, «Общая хирургия» Плахотина. И рядом — Чехов. Толстой. Хемингуэй — «По ком звонит колокол», издание шестьдесят третьего года, потрёпанное, с закладкой на середине. Откуда достал Хемингуэя в курской деревне — отдельная загадка. На стене — две вещи: фотография (молодая женщина, красивая, тёмные волосы, светлые глаза, улыбается — Лида) и диплом (Московская ветеринарная академия, с отличием, 1951 год, Трофимов Пётр Семёнович).

На кухонном столе — бутылка, початая. Стакан. Тарелка с засохшим хлебом и куском сала.

Семёныч сидел у окна. Высокий — даже сидя это было видно, — худой, «жердь», как сказал бы Матвеич. Седой полностью — белые волосы, белая щетина. Ему пятьдесят два, а поседел в сорок пять, после Лиды. Сутулый, в растянутом свитере, руки — длинные, с аккуратными пальцами, не крестьянские руки — руки хирурга. Глаза — карие, мутные сейчас, но я видел: под мутью — ум. Не погасший — притушенный.

— А, председатель, — сказал он. Не удивился. — Заходи. Садись. Чаю… — он посмотрел на стол, — нет, чая нет. Есть — вот. — Кивнул на бутылку.

— Спасибо, я не пью, — сказал я, садясь на табуретку. — После удара — врач запретил.

— Разумный врач, — Семёныч усмехнулся. — Мне тоже запрещали. Но у меня врач — я сам, а у самого себя авторитета нет.

Тихий юмор. Книжный. Человек, который шутит даже из-под полубутылки, — не потерян. Ещё не потерян.

— Пётр Семёнович, — сказал я, — я к тебе по делу.

— Знаю, — он кивнул. — По делу все приходят. По другому — давно никто.

Это он сказал без жалости к себе — просто констатировал. Как температуру назвал: тридцать шесть и шесть, факт.

— На свиноферме — рожа, — сказал я. Прямо. Без подготовки, без предисловий. — Я видел сам. Красные ромбы на коже, ушах, рыле. Минимум двадцать-тридцать голов с видимыми симптомами. Петрович мажет зелёнкой — по твоему, кстати, совету.

Семёныч поморщился. Чуть-чуть — как от зубной боли.

— Зелёнкой, — повторил он. — Да, я ему сказал. Глупость сказал. Пьяный был.

— Ты и сейчас пьяный.

— Нет. Сейчас — выпивший. Разница — принципиальная. — Пауза. — Рожа, говоришь? Давно?

— Петрович сказал — неделю, может две. Я думаю — дольше. Просто он заметил неделю назад.

Семёныч молчал. Смотрел в окно. За окном — голые ветки яблони (тоже запущенной, необрезанной — Лида, наверное, ухаживала) и серое небо.

— Если рожа — острая форма, — заговорил он другим голосом. Не пьяным, не хриплым — профессиональным. Как будто щёлкнули выключателем. — Летальность — до тридцати процентов. При шестистах головах — это сто восемьдесят. Но если ранняя стадия — а по описанию похоже на раннюю — можно удержать. Пенициллин, противорожистая сыворотка, изоляция больных, дезинфекция. Нужен осмотр — полный, по каждому загону.

— Я знаю, — сказал я. — Поэтому я здесь.

— И чего ты хочешь? — спросил он. Устало, но без раздражения. — Чтобы я протрезвел и побежал спасать свиней?

— Нет, — сказал я. — Не побежал. Просто — поехал. Завтра утром. Я заеду.

Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Карие глаза — уже не мутные, уже — с чем-то другим. Не со злостью, не с обидой. С любопытством, может быть. Как ветеринар смотрит на незнакомый симптом: а это что такое?

— А если я откажусь? — спросил он. Не вызывающе — проверяя.

— Если откажешься — я не буду угрожать, — сказал я. — Не буду давить, не буду стыдить. Уговаривать — тоже не буду. Просто скажу то, что пришёл сказать.

— Ну, скажи.

— Ты нужен, — сказал я. — Не мне. Людям. Деревне. Шестьсот свиней — это мясо на зиму для трёхсот с лишним семей. Дети, старики, бабки, мужики — все, кто здесь живёт. Без этого мяса — зима будет голодной. Не смертельно, но — голодной. И помочь — можешь только ты. Не Петрович, не я, не Герасимов. Ты.

Тишина. За окном — ветер качнул ветку яблони. Скрипнул ставень.

— А если после этого, — продолжил я, — ты захочешь вернуться к бутылке — я мешать не буду. Твоя жизнь, Пётр Семёнович. Не моя. Но сначала — спаси стадо.

Семёныч молчал. Долго. Так долго, что я уже думал: всё, не сработало. Потянулся к бутылке — и я приготовился встать и уйти, потому что давить — не собирался, а уговаривать второй раз — унижать и его, и себя. Он взял бутылку. Налил полстакана. Поднёс к губам.