Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Я кивнул. Она была права — по всем пунктам.

— Доильные аппараты, — продолжала она, набирая ход, как локомотив. — Четыре штуки. Два — работают. Два — мертвы. Мертвы с весны. Запчастей нет. Я писала три заявки — три! — в район, в «Сельхозтехнику». Ответ — «ждите». Жду. С весны. А коров доить надо каждый день — утром и вечером, без выходных, без праздников. И доим — вручную. Три доярки на сто коров. Три бабы — Клава, Маша, Зина. Руки у них — посмотри на их руки, председатель. Они же к сорока годам инвалидами будут. Уже — болят, немеют, пальцы не разгибаются.

Голос у неё набирал громкость — командирский, мощный, привыкший перекрикивать стадо и работу. Я не перебивал. Потому что перебивать Антонину было, во-первых, бесполезно, во-вторых — не нужно: она говорила правду, и каждое её слово было гвоздём в крышку гроба моего оптимизма.

— Молодые не идут, — закончила она. — Потому что платят копейки. Девяносто рублей — доярка. За эти деньги — подъём в пять утра, дойка, уборка, кормёжка, вечерняя дойка, воскресенья — нет, отпуск — когда корова разрешит. Какая девка пойдёт? Они в город едут — на фабрику, на завод, в контору. Там — сто двадцать, восьмичасовой, выходные, танцы. А тут — навоз и маститная корова.

— Антонина Григорьевна, — сказал я, когда она выдохлась (не остановилась — именно выдохлась, как боксёр после раунда), — если я добуду запчасти для доильных аппаратов и нормальные корма — ты надои поднимешь?

Она посмотрела на меня. Долго. Прицельно. Как снайпер — в оптику.

— Добудь сначала, — сказала она. — А потом поговорим.

Честный ответ. Антонина Григорьевна не раздавала обещаний — она раздавала результаты. Но только тем, кто сначала дал ей инструменты. Справедливо.

Записываем: ферма КРС — потенциал есть, ресурсов нет. Корма — главная проблема. Доильные аппараты — вторая. Кадры — третья. Антонина — актив. Не трогать, не учить, не раздражать — обеспечить и отойти.

Свиноферма.

К свиноферме я шёл, уже зная, что будет плохо. Матвеич предупреждал. Зинаида Фёдоровна — предупреждала (её цифры по падежу — восемь процентов вместо двух — говорили сами за себя). Даже Толик — молчаливый Толик, который за день не произносил десяти слов, — когда мы подъехали, посмотрел на меня и сказал:

— Там… нехорошо, Палваслич.

Три слова от Толика — это эквивалент развёрнутого доклада на три страницы от любого другого человека.

Свиноферма колхоза «Рассвет» — это барак. Деревянный, щелястый, на бетонном фундаменте, который треснул в трёх местах. Построен «временно» в шестьдесят пятом — тринадцать лет назад. «Временно» — ключевое слово: когда в Советском Союзе строят «временно», это означает «навсегда». Крыша — шифер, латанный рубероидом. Стены — доска, обитая толем. Утепление — условное. Окна — частично забиты фанерой, частично — выбиты.

Я открыл дверь — и меня ударило.

В «ЮгАгро» я бывал на современных свинокомплексах: микроклимат, вентиляция, щелевые полы, автоматические кормушки, санитарные зоны, ветконтроль. Я знал, как пахнет нормальная свиноферма — не розами, понятно, но — терпимо. Здесь — не терпимо. Здесь — аммиак, фекалии, прелая солома, сырость, и что-то ещё — сладковатое, тошнотворное, что я не сразу идентифицировал, а когда идентифицировал — похолодел.

Гниющая ткань. Так пахнет гнойное воспаление. Некрозы. Инфекция.

Шестьсот голов — в одном бараке. Станки — деревянные, грязные. Навоз — не убран (или убран частично — ближе к входу чище, дальше — хуже). Свиньи — вялые, лежат, не поднимаются. Нормальная свинья — любопытная, активная, подходит к решётке, хрюкает, суёт пятак. Эти — лежали. Часть — с видимыми симптомами: красные пятна на коже, ушах, рыле. Неровные, тёмно-багровые, будто кто-то прижигал монетой.

Рожа свиней. Erysipelothrix rhusiopathiae.

Я знал про рожу. Не потому что ветеринар — потому что в «ЮгАгро» рожа была стандартным предметом ветеринарных совещаний: вакцинация, профилактика, карантинные протоколы. Рожа в острой форме — летальность до тридцати процентов. Без лечения — выше. С лечением — пенициллин, сыворотка, изоляция — управляемо. Но лечить нужно сейчас. Не завтра, не через неделю — сейчас.

— Петрович! — крикнул я.

Из подсобки — каморки размером с кладовку, с лежанкой, ведром и запахом самогона — вышел свинарь. Худой, согбенный, мятый, в засаленной фуфайке, с лицом человека, который давно перестал различать дни недели. Сорок пять лет — а выглядел на шестьдесят. Запах от него шёл тот же, что от свинарника, плюс перегар — стабильная составляющая.

— А, Палваслич… — он заморгал. — А вы чего это…

— Давно пятна появились? — спросил я, показывая на ближайшую свинью с характерными ромбами на боку.

— Пятна? — Петрович посмотрел на свинью так, как будто впервые её видел. — А это… ну, это давно. Неделю, может. Или две. Я ж говорил Семёнычу… а он… ну…

— Семёныч знает?

— Так я ж ему говорил. Он сказал — мажь зелёнкой. Ну, я мажу.

Зелёнкой. От рожи свиней. Это как мазать йодом перелом позвоночника.

Я вышел из барака. Вдохнул. Морозный ноябрьский воздух — чистый, колючий — никогда не казался мне таким сладким. Руки тряслись — не от холода, от злости. Шестьсот голов. Если рожа пойдёт в острую форму — я потеряю половину стада за две недели. Половина стада — это триста свиней. Триста свиней — это мясо, которое мы обязаны сдать по плану. Нет мяса — нет плана. Нет плана — разнос в райкоме. Разнос в райкоме — конец реформ, конец доверия, конец всего, что я пытаюсь построить. Из-за одного пьяного ветеринара и одного пьяного свинаря, которые лечат инфекционное заболевание зелёнкой.

Это не ферма. Это концлагерь для свиней.

Записываем: свиноферма — красный уровень. Немедленные действия: 1) изолировать больных от здоровых (если ещё есть здоровые); 2) найти пенициллин и противорожистую сыворотку; 3) вытащить Семёныча из запоя. Пункт три — самый сложный. Но без пункта три — пункты один и два бесполезны, потому что я не ветеринар, Петрович — не специалист, а Герасимов (единственный нормальный врач в радиусе тридцати километров) лечит людей, а не свиней.

Нужен Семёныч. Живой и трезвый.

МТМ.

Машинно-тракторная мастерская — длинный, низкий ангар из шлакоблоков, с воротами, в которые входил трактор (с трудом), и с запахом солярки, который въелся в стены, пол и потолок настолько, что, казалось, здание само состояло из солярки с примесью шлакоблока.

Василий Степанович Кондратьев — механик, заведующий МТМ, душа и совесть колхозного машинного парка — встретил меня, как полководец встречает гостя в осаждённой крепости: с достоинством и печалью.

Невысокий, жилистый, подвижный, в промасленной робе и кепке — Василий Степанович был человеком, для которого мир состоял из двух категорий: вещи, которые работают, и вещи, которые можно починить. Третьей категории — «сломано навсегда» — для него не существовало в принципе. Руки — в несмываемом машинном масле, «это навсегда, Палваслич, это профессиональное» — двигались по деталям с нежностью хирурга. Лицо — узкое, хитроватое, но хитрость — не жулика, а мастера, который знает двадцать способов обойти невозможное.

— Показывай, Василий Степанович, — сказал я.

Он показал. И я считал.

Тракторы. Семь единиц:

Первый — МТЗ-80, «Беларусь». Рабочий. Пробег — огромный, но Василий Степанович держит: «Как мой дед — старый, но крепкий.»

Второй — МТЗ-80. Рабочий. Помоложе, состояние получше.

Третий — ДТ-75, гусеничный. Рабочий. «Пашет — как трактор. Потому что трактор.»

Четвёртый — Т-40. «На соплях», как сформулировал Василий Степанович. Коробка — через раз, сцепление — на грани, гидравлика — течёт. «Работает, пока я рядом стою и уговариваю. Ухожу — глохнет.»

Пятый, шестой, седьмой — «памятники». Стояли в дальнем углу мастерской — два ДТ-75 и один МТЗ-50, — покрытые пылью и ржавчиной, с грустными фарами и мёртвыми двигателями.