Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

— Несчастный случай был бы удобнее, — согласился я. — Но перила врать не умеют.

Он не нашелся, что ответить, только вытер лоб платком по привычке, хотя кондиционер работал исправно.

К вечеру пришли бумаги. Официальная благодарность на бланке с синей орбитой, подписи, печати.

Пуск «Скайлэба» центр подтвердил на май, коды вернулись в сейф, программу спасли. Верекер отвез меня в аэропорт молча, как и в первый день, лишь у стойки, пожимая руку, обронил, что таких проверок, когда проверяющего пытаются задуть азотом, у них на мысе еще не бывало.

Чтобы я больше не прилетал, а то он привыкнет к острым ощущениям. Для Верекера это сходило за теплое прощание.

В Вашингтон я вернулся на другой день, в самом начале февраля. Столица встретила тем, чем Флорида давно забыла, мокрым снегом, серым небом, лужами со льдом по краям тротуаров. После духоты мыса Канаверал холод показался почти чистым.

Отдел встретил тепло и шумно. О’Коннор, едва я вошел, потребовал немедленно и во всех подробностях рассказать, правда ли, что я лазил на ракету в грозу.

Услышав, что правда, объявил на всю комнату, что проиграл Коллинзу второй обед за месяц, поскольку ставил на то, что федерал в жизни не полезет на триста футов в молнию. Бэкстер, не вставая, выспрашивал про флоридскую рыбалку и сокрушался, что зубатку я ел, а его не позвал.

Даже Моррис из-за своей сигары буркнул что-то, отдаленно похожее на «неплохо, Митчелл». Дэйв хлопнул меня по спине и заявил, что при таких темпах меня скоро начнут крутить в кинохронике перед сеансами, а он будет продавать мои автографы в буфете и жить безбедно.

Дороти приколола благодарность НАСА к доске, рядом с газетой про Озарк, отступила на шаг, оценила композицию и сказала, что скоро придется вешать вторую доску.

Радость, впрочем, вышла короткой.

Томпсон вызвал меня под вечер, когда отдел разъехался. Я застал его в кабинете за старнным занятием.

Он держал в зубах незажженную сигару и с ненавистью смотрел на нее, скосив глаза, будто она была живая и виноватая лично перед ним. На столе лежала початая пачка жевательной резинки.

— Садись, — сказал он, не вынимая сигары. — И не смотри так. Не курю. Держу для формы. — Он вздохнул, вынул сигару, положил на край пепельницы, где та лежала целая и нетронутая, как экспонат. — Жена объявила, что если учует дым еще раз, заберет детей и уедет к матери в Ричмонд. А ее мать, Митчелл, я не переношу сильнее, чем бросать курить. Так что вот. — Он сунул в рот пластинку жвачки и поморщился, как от лекарства. — Жую эту дрянь. Мятную. Взрослый человек, старший агент, а жую резинку, как школьник на задней парте.

— Держитесь, — сказал я. — Говорят, помогает.

— Это говорят только те, кто не курил тридцать лет. — Он покатал жвачку за щекой с отвращением. — Ладно. Ты не за этим пришел. — Он откинулся в кресле. — Хорошо сработал во Флориде. Чисто. НАСА в восторге, наверху в тоже, я, черт возьми, тоже почти в восторге, если бы не эта резинка, из-за которой у меня во рту вкус зубной пасты с утра до ночи. — Он посерьезнел, и тон переменился. — Пока тебя не было, кое-что решилось. По другому делу.

— По какому?

— По твоему старому. — Он подвинул на столе бумаги, не глядя на них. — Холт, Форрест. Склад у Анакостии. Вся эта история с ритуалами.

Я ждал.

— Дело передали, — сказал Томпсон. — Официально. Другому агенту, из другого отдела. Ведет теперь он. — Он поднял на меня взгляд, и в нем не осталось ни капли прежней иронии. — Тебя от темы отводят, Митчелл. Совсем.

— Совсем, — повторил я. — И кому отдали?

— Кирни. — Томпсон катал жвачку за щекой, глядя мимо меня. — Спецотдел внутренних расследований. Не знаешь его? И не узнаешь. Такие фамилии не гремят. — Он помолчал. — Аккуратный работник. Осторожный. Пишет протоколы, от которых у прокуроров слезы умиления. Ни разу за двенадцать лет не превысил полномочий, не поругался с начальством и не пришел на службу с простреленным плечом. Наверху решили, что теме нужен именно такой.

— Тихий.

— Методичный, — поправил Томпсон, и по тому, как он это сказал, ясно стало, что он думает то же, что и я, только вслух не скажет.

— То есть меня отводят, а дело отдают человеку, который его похоронит по всем правилам делопроизводства. С описью и подшивкой.

Томпсон вынул жвачку, брезгливо завернул в бумажку, отправил в корзину и потянулся к нетронутой сигаре, просто подержать, не зажигая.

— Я этого не говорил.

— Вам и не надо.

— Митчелл. — Он покрутил сигару в пальцах, положил обратно. — Тебе и правда стоит отдохнуть от этой темы. Озарк, Флорида. Тебя дважды пытались убить, оба раза, замечу, не бандиты с большой дороги, а люди, знавшие расписание твоего дня. Отойди. Займись обычной работой. Ограбления банков. Угоны. Что-нибудь скучное, от чего не стреляют. — Он глянул на меня, и в глазах мелькнуло то, чего в словах не оказалось. — Это не мое решение. И слышу я его не первым. Понимаешь?

Конечно я понял. Фраза про отдых шла не от него, он это передавал, он это знал не хуже меня.

— Материалы, — сказал я. — Дайте хоть посмотреть. Не вести, а посмотреть. Я это дело вел с первого дня, у меня в голове детали, каких в папках нет и не будет. Кирни без меня год будет входить в курс.

— Нет.

— Почему?

— Конфликт интересов. — Слово он произнес отчетливо, как чужую цитату. — После слушания по Харрису тема считается для тебя личной. Ты сторона, а не следователь. Дадим тебе доступ, защита развалит все за час, если до суда вообще дойдет. — Он развел руками. — Так это выглядит на бумаге.

— А не на бумаге?

Томпсон посмотрел на сигару, потом на меня.

— А не на бумаге, — сказал он тихо, — иди домой, Митчелл. Ты за это время дважды пережил покушение. Не проверяй, сработает ли в третий.

Дэйва я поймал на другой день у лифтов, где он изучал доску объявлений с таким сосредоточенным видом, будто там висели тайны мироздания, а не расписание дежурств и объявление о продаже подержанного «Бьюика».

— Ага, — сказал он, не оборачиваясь. — Флоридский герой. Загорел, между прочим. Возмутительно.

— Дэйв.

— Знаю. — Он оторвался от доски, оглядел коридор, быстро, привычно, и мотнул головой в сторону окна в конце коридора. — Пошли, тут душно.

Мы встали у подоконника, подальше от чужих ушей. Дэйв прислонился плечом к раме, засунул руки в карманы и минуту молча смотрел, как внизу по мокрой Пенсильвания-авеню ползут автобусы.

— Тебя сняли с Реестра, — сказал я.

— Совершенно верно, — согласился он весело, и веселья в этом было ровно столько, сколько в улыбке дантиста. — В январе. Пока ты в холмах отстреливался от двух кланов сразу, я тут героически перекладывал бумажки. Пришла резолюция: дело о складе у Анакостии передается профильному подразделению в интересах следствия. Красиво звучит, а? «В интересах следствия». Я эту формулировку теперь на надгробии просить буду. — Он усмехнулся. — Меня к нему больше на пушечный выстрел не подпускают. Даже кофе мимо той двери носить не разрешают.

— Копал?

— Начал копать. — Улыбка сошла. Он глянул на меня искоса. — И знаешь, что скажу, приятель? Радуйся, что отвели.

— Дэйв…

— Нет, ты послушай. — Он выпрямился. — Считай сам. Ты заварил эту кашу, потом тебя отправили в Спрингфилд, в самую глушь, и там тебя чуть не пришили. Это не невезение, Итан. Это прополка. Кто-то наверху аккуратно, по одному, выдергивает из грядки всех, кто способен довести дело до конца, и сажает вместо них удобных.

— Кирни очень удобный.

— Он полгода будет собирать материалы, потом еще полгода систематизировать, а потом закроет за недостатком улик, и все вздохнут с облегчением. — Дэйв помолчал. — Не лезь. У тебя Николь. Дом. Имя вернули, звание вернули, тебя в газетах печатают. Тебе есть что терять, впервые за год. Не лезь.

Он сказал это не как трус. Он сказал это как человек, который уже обжегся и не хотел смотреть, как обжигаюсь я.

Брэдшоу я звонил в тот же вечер. Не из офиса, а из автомата у аптеки на углу, где пахло мокрым асфальтом и вывеска с зеленым крестом мигала через раз.